Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 133

размышляла старуха,- все же утешение было, а теперь, как увезу-то их, так и последней радости лишится- еще пуще затоскует, совсем убьет себя... Лучше уж еще раз солгать, прости господи, да лишь бы утешить покрепче, чтобы подольше-то хоть надежда какая-нибудь была у нее, а там, Бог даст, может, и счастливо все обойдется".



- Говорил он с вами что-нибудь о своем деле?- нетерпеливо спросила Бероева.



- О деле-то... н-нет,- слегка замялась старушка,- о деле там-то ведь нельзя рассказывать: тайна ведь это, а только и сказал, что все пустяки и скоро все кончится, что, главное, убиваться тебе отнюдь не следует. И начальство ведь про дело-то его то же самое говорило- так чего ж тебе крушиться?- в виде последнего убдеительного аргумента заключила старуха.- А вот я тебе денег да белья привезла,- присовокупила она, передавая ей несколько ассигнаций вместе с полотняным узелком,- пускай у тебя ни в чем тут недостатка не будет.



XLIV



СТАРЫЙ РУБЛЬ



Пробило два часа- конец тюремным свиданиям. Надо было расстаться. Бероева крепко обняла и долго целовала обоих детей своих, словно бы уж ей не суждено было увидеться с ними. Несколько крупных горячих слез упало из ее глаз на их печальные личики. Дети тоже плакали; но как-то странно и больно становится глядеть на эти тихие слезы: жизнь, хотя и бессознательно, но рано научила этих двух детей не по-детски как-то плакать.



- Глянь-ко, Дюжикова,- заметила, кивнув на них, одна арестантка другой,- глянь-ко, дети-то, детки божий, плачут-то как... словно и понимают, что сиротами, почитай, остаются.



- А то не понимают? Известно, чувствуют: не чужую отняли ведь, а мать родную...



- Мама...- тихо и грустно проговорила девочка, прильнув к плечу Бероевой.- Что я тебе скажу, мама... только ты не откажешь мне? Ты сделаешь это?



- Что, моя милая?



- Нет, суажи прежде, ты не откажешь?.. Ну, милая, хорошая мама, не откажи ты мне!- умоляла девочка, охвативши ручонками ее шею.



Бероева пообещалась.



- Ты помнишь, мама, целковый тот старинный, что в рожденье подарила мне?- говорила девочка, вынимая из кармана заветную монету.- Я его с собой привезла... Возьми его, мама: ты себе булку купишь...



- Полно, дурьчка!- с грустной, любящей улыбкой прервала ее Бероева.



- Нет, мама, нет!- стремительно перебила девочка.- Ты обещала мне!.. Если любишь меня, так возьми... Добрая, милая, голубушка ты моя, отчего же ты не хочешь?.. Ведь я видела- тут всем родным приносят- вон и той маме тоже дочка принесла, а ты не хочешь... Возьми: тебе ведь пригодится он.



И девочка решительно положила монету в руку матери.



- Спасибо, Лиза...- тихо промолвила Бероева, чутким сердцем угадавшая душевное движение девочки, и с новыми, горькими слезами, как-то судорожно стала расточать обоим детям свои последние ласки и благословения. Тревожное чувство говорило в ней, что казенный предел тюремным свиданиям кончился, и уж надзирательница поглядывает в их сторону, с намерением подойти и сказать, что пора, мол, потому- иначе беспорядок... начальство... и рпочее,- и она не могла оторвать от детей свои взоры, прекратить свои поцелуи,- ейй мучительно хотплось подольше и вдоволь, досыта наглядеться на них в последний раз, и в то же время болезненно чувствовалось, что это "вдоволь и досыта" слишком еще далеко от нее, что оно никогда не придет и даюе невозможно для матери.



Потрясенная до глубины души, возвратилась она в камеру, зашила в лоскуток заветный подарок и бережно спрятала его на груди, повесив на одну тесьму со своим шейным крестиком. С этой минуты старинный рубль сделался для нее величайшей драгоценностью, самой заветной святыней, с которой соединились бесконечная материнская любовь и живое воспоминание о последних прощальных мгновениях.



"Где бы я ни была, что бы со мной ни случилось, я не расстанусь с ним!"- решила она в эту минуту величайшей скорби, чувствуя, что среди наступившего для нее душевного сироттва и нравственного одиночества эта вещь является уже единственным звеном, связующим ее жизнь и душу с детьми и со днями прошлого, светлого и улетевшего счастья.



XLV



ОПЯТЬ НА МУЖСКОМ ТАТЕБНОМ



Немного прошло времени с тех пор, как мы покинули Ивана Вересова под честной эгидой Рамзи, на татебном отделении, но много прибавилось там постояльцев в этот промежуток. Жизнь- все та же, что и прежде, с тою только вечно повторяющейся разницей, что на место некоторых старых "жильцов", угодивших либо на волю, либо на Владимирку, в Палестины забугорные прибывают день ото дня "жильцы" новые, с тою же по большей части, перспективой воли- "с подозрением", да длинной Владимирки и Уральских бугров. Так что в сущности можро сказать, что на татебном отделении, равно как и на прочих, ничто не изменилось.



Дрожин после знаменитого рукопожатия Рамзи недель шесть провалялся в лазарете, пока ему залечили размозженную кисть. Начальству показал, что, по нечаянности, сам причинен в своем несчастит: дверью, мол, невзначай ущемил. Начальство недоверчиво головою покачало, однако удовлетворилось таким объяснением- по очень простой причине: другого, истинного, ему никогда не дождаться от арестанта, пока оно остается "начальством" и взирает на него исключительно как на субъект, за каждый малейший проступок подлежащий исправительным внушениям, кои суть весьма разнообразны и строги.



Смутно было на душе старого Жигана, пока он рсскидывал умом-разумом- как ему быть и как держать себя при вторичншм появлении в среде камерных сотоварищей? Как пройдет первая минута встречи с ними, и вернется ли к нему все то влияние, на какое он присвоил себе право до рокового появления Рамзи?- все это были кровные, близкие сердцу вопросы, которые долго тревожили старого Жигана в лазарете. Почти все время своего леченья он был необыкновенно мрачен, ни с кем слова не проронил и по большей части лежал отвернувшись к стене от лазаретных товарищей.



- Что дядя Жиган, с тобой, слышно, здорово поздоровался новый благоприяетль?- иронически подошел к нему однажды кто-то из больных.



Жиган, как тигр, мгновенно поднялся на кровати и так грозно сверкоул на подошедшего своими налившимися кровью глазами, что того чуть ли не на сажень отбросило от его постели, словно молнией обожгло, и сражу уж отбило вперед всякому охоту тревожить Жигана какими бы ни было вопросами, да и для остальных послужило достаиочно внушительным примером.



Наконец Дрожин надумался, как ему быть по выходе.



Пришел однажды в лазарет один арестантик из дрожинской камеры- попросить кпкой-то примочки в аптеке и вместе с тем навестить одного больного. Дрожин благодушно кликнул его к своей постели.



- Ну, как там у нас, благополучно?- спросил он.



- Ништо, живет, дядя Жиган!



- А что креститель-то мой здравствует?- освезомился он с осторожной и не то надменной, не то добродушной усмешкой.



- Это Рамзя-то?- домекнулся арестантик.- Ништо, соблюдает себя, как быть должно.



- Что же, как там он у вас, на каком положении?



- Большаком, дядя Жиган, голова целой камере.



- Хм... И не обижает?



- Грех сказать- этого за ним не водится.



- Хм... Ну, это хорошо... Это хорошо, что не обижает, так и след!- раздумчиво повторял Дрожин.- А за товариство, за всю ватагу-то стоятель?



- Уважаает... Хоша и строг, а лучшего ватамана и днем с фонарем не сыщешь. В старосты по этажу выбираем.



- Хм... Ну, что ж, так-так-так!- порешил он, как бы сам с собою.- Коли выше всех головою взял, стало быть- сила. Снеси ему поклон мой, скажи: старый-де Жиган челом тебе бьет.



И с этой минуты его уже не тревожили неотвязные, прежние вопросы.



Вернулся он в камеру осанистый, бодрый и как-то серьезно веселый.



- Здорово живете, братцы!



- А!.. Дядя Жиган!.. Выписался!.. Что граблюха-то щемит?.. Здорово!- оприветствовала его целая камера; но в этих возгласах и в тоне, которым они произносились, Дрожин- увы!- уже не расслышал былой почтительности, внушаемой уважением к его прошлому и страхтм к его силе. Очевидно, сила новая и более крепкая взяла здесь нравственный верх.



На мгновение его личные мускулы передернуло что-то нехорошее, как будто досада на настоящее и сожаление о прежнем значении своем, но старый Жиган в ту ж минуту преодолел свое чувство и с спокойно-серьезным видом подошел к Рамзе.



Молча поклонился он. Тот отсетил выжидательным, но в высшей степени спокойнм поклоном.



- Вот тебе моя рука- та самая!- начал Дрожин.- Стар человек я, годы осилили мою силу, а и в былое время не стать бы с тобою меряться: больно уж дивная сила, брат, у тебя. Будь же и мне ты ватаман, а я тебе- слуга,- заключил он и снова поклонился.



- Не то, брат, ты говоришь,- ответил ему Рамзя.- Я, по своему разуму, так полагаю, что по единой токмо силе не надо быть старшему промеж людьми, а все мы есть братья, и возлюбим друг друга по-братски. Вот моя вера. Хочешь ты мне быть не слугой, а другом и братом?- изволь! А не хочешь- господь с тобою!



Они поцеловались. На душе у Дрожина посветлело, словно бы груз какой с нее свалился. Он сознавал, что с честью вышел из затруднительного положения, что таким образом значеоие его, быть может, не вовсе еще потеряно, а с удалением Рамзи всецело опять к нему же возвратится, и старый Жиган по-прежнему станет дядей Жиганом, большаком и силой на всю камеру и на весь этаж.. "Мы еще, авось, вернем свое! Бог не выдаст- свинья не съест!"- подумал он и, весело, соколиным взглядом окинув всех товарищей, остановился на Вересове.



- Ты, брат, не сердись на меня, старика!- подошел он к нему.- Ты еще млад-человек, а я тебе чуть не в дедушки гожуся, стало быть, тебе и не след на мне зло мое помнить, да и зла мы тебе не желали, а только так, в шутки играли с тобой, ну, а
Страница 133 из 146 Следующая страница