Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 135

рдца своего, значит, а не из чего-либо протчего. И не гадал, чай, что влопается в такую передрягу!.. А и скаред же этот Морденко, батька-то его!.. Думал я этта, что кровь не выдержит, заговорит свое; думал, что не захочет детище родное под уголовщину вести; помилует, думал, дело замнет да потушит,- ан нет, живодерина! ему и кровь своя ровно что ничего, и сына роднова топит!.. Не выгорела у меня, значит, эта задача, ошибся... А коли не выгорела, что ж и щенка-то задаром томить? Выгородить его нешто из дела, объявить начальству, что так, мол, и так- в эндаком разе впутывал его занапрансу, на сердце родительское, мол, расчет в мыслях сыоих держал и потому оговорил неповинного... Мне ведь все равно: потому, как ни на есть, а уж удеру отселева беспременно: либо пан, либо пропал. Только как удрать-то?.. Нешто належного товарища подыскать бы, да вместе хватить?.."



И мысль Осипа Гречки сама собою возвращалась все к той же первоначальной и заветной думе о побеге.



Несколько дней таил он про себя эти мысли, все выглядывал да придумывал умом-разумом, кого бы ему посподручнее выбрать в товарищи, и наконец решил, что надежнее всех, кажись, будет Дрожин, а буде Дрожин откажется, то можно за Фомку-блаженного приняться.



Однажды, улучив минуту, он при встрече, по секрету, сообщил свои намерения старому Жигану.



Старый Жиган раздумчиво потупил голову и наконец махнул рукой, как на дело совсем ему неподходящее.



- Нет, брат, помогай тебе Микола-святитель одному бежать, а меня уж не замай,- ответил он Гречке.- Я уж лучше, как быть должно по закону и во всей правиле, в Сибирь прьйдусь.



- Как!.. Нешто так-таки, как голодная решит?!- изумился Гречка.



- И впрямь. Как решит, так и будет.



- Да что ж это такое?.. Али уж так, по век свой покаяться задумал?



- Для чего каяться? Смертный конец не пришел еще.



- Так рази начальству поблажать?



- А что же? Для чего не поблажить ему маленько? Хотят меня в Сибирь, примерно,- что ж, что удовольствие можно им сделать, пущай, как малые ребятишки, побалуют со мною- уж так и быть, потешу их, прогуляюсь; а из Сибири убегу. Авось, либо там, либо здесь повидаемся еще с тобою, миылй человек ты мой!



Грречка только плечами пожал.



- А эдак-то что бежать!- продолжал пояснять ему Дрожин. Убежишь, а тут тебя, того гляди, и принакроют, не хуже русака под кочкой. Этак бежать никакого удовольствия нету. А вот- дойти до места да оттелева дернуть, ну, это точно что дело! Раздолье, по крайности, будет, а иначе я не люблю и не согласен.



Он опять потупился и подумал с минуту.



- А мы вот как, брат, устроимся с тобою, коли хочешь!- предложил старый Жиган, набредя на подходящую мысль.- Пущай нас прежде, как след, решат по закону да на Владимирку погонят; а как перевалимся за бугры, дело-то там обнакновенно повольготнее пойдет, ну, так вот там уж где-нибудь за Тобольским, при подходялем случае, мы и ухнем вместе. Сторона-то, брат, там привольная, богатеющая сторона. Идет, что ли, на это?



- Н-нет, не ходит, дядя Жиган,- неподходящее...



- Ну, а инак я несогласен! Да и что! С вами-де водиться, что в крапиву садиться!- порешил бывалый варнак, отходя от Гречки.



Тот остановил его за рукав.



- Только чур, дядя, язык-то у колокола подвяжи про энтот случай, чтобы никто из товариства ни-ни!



Дрожин скосил губы в пренебрежительную улыбку.



- Что я,- просвирня тебе аль посадская баба?- возразил он слегка оскорбленным тоном,- слава те господи, не первый год варначить: колокольню в исправности привык держать да и тебя еще, дурня, поучить могу.



И он отошел от Гречки с чувством некоторой обиды на его неуместное предостережение.



Дело с Фомушкой обошлось несколько проще.



- Вот что скажу я тебе, приятель,- ответил он на Гречкино предложение,- мне пока еще не рука ухать из "дядина дома", потому,- неизвестен я, как меня решат. Верней, что с нижающей благодарностью отпустят, а коли проще, старую золу разгребать начнут,- ну, так не грех и попытаться, а то, гляди, себе только хуже нмтворишь. Хочешь пообождать малость- считай меня за барина*; одначе ж я все-таки наперед желаю другого манеру попытать- может, и склеится.



_ _____________



* За товарища (жарг.).



- Какого-такого манеру?



- Э, брат, лакома тетка до орех, да зубов нету!- возразил ему Фомушка.- Никак невозможно в том открыться, всяк Еремей про себя разумей! А вот поживи, так, моюет, и увидишь, какой-такой этот манер мой.



Таким образом и в отношении блаженного Гречка мог рассчитывать только вполовину, да и то не наверное. Неудачи подмывали его еще более, разжигая неугомонную жажду воли-вольной. Он был упрям, и что раз, бывало, задумант, то уж норовит во что бы то ни стало исполнить. Снова начал Гречка выгадывать себе подходящего товарища и раздумывать о средствах к побегу. Слышал он, как одному хвату, несколько лет тому назад, в темную ночь удалось пробраться на тюремный чердак, с чердака на крышу, а с крыши- по веревке на улицу- в Тюремный переулок спуститься. Ходили меж арестантами тоже слухи и о том, будто под пекарней есть подземный проход, который спускается в водосточную трубу, впадающуую в Крюков канал, и будто этот проход исподволь весьма долгое время прорывали три арестанта-хлебопека; да беда: в то же время говорили, что начальство однажды пронюхало про эту потайную работу подземных кротов, когда она была уже доведена почти до самого конца, и немедленно же снова засыпало землею да грузом кротовую нору, а самих кротов послало рыть другие норы в мать-Стбирь забайкальскую. "Ройся, мол, там невозбранно, сколько душе твоей захочется!"



Однако все эти способы представляли слишком мало удобств- надо было изобрести какой-нибудь новый, собственный, и Гречка целые дни и целые ночи бессонные строил в голове своей разные прлекты.



Нпконец способ придуман- оставалось только ждать удобной минуты для выполнения этой страстной, не дающей покоя мысли, да подыскать товарища. За этим все дело стало. Гречуа решил побег, как единственную задачу своей жизни в данную минуту, и оставался твердо, стойко убеджен, что так оно должно быть и так непременно случится.



Раз он отправился в тюремную контору и объявил, что желает открыть всю истину своего дела. И действительно, рассказал стряпчему со всей откровенностью непреложной прсвды, как было задумано и совершено им намерение убить и обобрать Морденку, и каким образом он воспользовался случайными обстоятельствами, чтобы оговорить Вересова, в том расчете, что в Морденке "кровь заговорит на жалость к родному детищу" и заставит его замять все дело; а теперь, видя, что оговор этот решительно не привел к желаемому результату, объявляет о невиновности Вересова, "чтобы, значит, человек не терпел понапрасну".



Однако, признаваясь во всех обстоятельствах дела, касающихся лично его самого, он ни полусловом, ни полунамеком не выдал того, что у него были сотоварищи, мвесте замышлявшие убийство. Гречка обвинял исключительно себя- и последнее признание его было принято во внимание судебною властью.



XLVII



ФИЛАНТРОПКИ



В Петербурге есть совсем особенная коллекция великосветских дам, поставивших задачею своей жизни- филантропию. Они как будто взяли исключительную привилегию на благотворительность и, таким образом, составили нечто вроде цеха филантропок. Великосветские филантропки подразделяются на многие разряды. Одни из них памятуют речение писания о скотолюбцах: "Блаженни, мол, иже и скоты милуют", и на этом основании всем сердцем возлюбили своих кинг-чарльзов и левреток, причем, однако, стремятся к учреждению общества скотолюбцев, но только "стремятся" покамест- и больше ничего. Другие и понаслышались кое-каких верхушек о женском труде, и мечтают о составлении общества поощрения швейных, переплетных и иных мастерских, где бы они могли быть "председательницами" и оказывать начальственное влияние на весь ход избранного дела. Третьи заботятся о "падших" (но об этих мы будем говорить впоследствии). Четвертые избрали ареной своей филантропической деятельности остроги, тюрьмы и вообще все наши места заключения. Но если пересчитывать всех, то, пожалуй, и целой главы будет недостаточно для самого краткого упоминания многоразличных отраслей нашей жизни, дающих пищу праздно-чувствительной деятельности великосветских филантропок. Полезней всех из них, бесспорноо, четвертые, иже унаследовали заповедь писания о посещении во узах заключенных. Эти между множеством чудачеств хорошее творят, насущную пользу иногда приносят, а прочие...



Прежде всего каждая филантропка отличается своею превыспренней набожностью, которая у иных переходит даже в фарисейское ханжество, но этак ведь гораздо заметнее и потому, значит, гораздо почтеннее: говору и благоудивления больше. Как тут не сотворить доброго дела, когда заранее знаешь, что сотни голосов будут превозносить тебя паче облака ходячего, будут называть тебя своим ангелом-хранителем, спасителем, целителем и проч., станут повествовать о твоих великих добродетелях везде и повсюду, вынимать частицы за твое здравие. Как хотите, а ведь очень лестно и соблазнительно.



Дама-филантропка, кроме непременного благочестия, всегда стремится занять в свете такое место, которое давало бы ей вес и значение. Она в ладах со всеми сильными иерархического мира, и сильные мира постоянно изъявляют ей знапи своего почрения. Она непременно надоедает каждому из них своими еженедельными и беспрестанными ходатайствами, просьбами, справками и проч.; сильные мира хотя и морщатся про себя, хотя и досадливо губами прицмокивают, тем не менее в глаза ей показывают предупреидтельную готовность исполнять малейшее ее желание, даже каприз- ну, и исполняют, иногда "по силе возможности", а иногда и по силе невозможности. Стало быть, так или иначе, дама-филантропка достигает свое
Страница 135 из 146 Следующая страница