Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 136

й цели; иногда она счудачит, а иногда и действительно доброму, честному делу поможет. Только это иногда выходит у нее как-то без разбору, без нравственной оценки качества патронируемого дела- точно ли оно хорошее и честное, или плутяжное, которое только прикидывается честным?- лишь бы список "добрых дел" ее пополнялся все более, лишь бы увеличивалось число "благословляющих" ее добродетели.



Каждая дама-филантропка очень любит проявление набожности в покровительствуемых субъектах. Набожен- стало быть, хорош; почтителен к ее особе- и того еще лучше, а коли к тому же да бойким языком благодарственные восклицания рассыпает- тут уж конец всем рассуждениям: филантропка берет его под свое покровительство и зачастую во что бы то ни стало стремится создать нового молельщика за себя пернд господом.



XLVIII



АРЕСТАНТЫ В ЦЕРКВИ



Интересный вид представляют арестантские камеры в утро перед обедней какого-либо праздника или воскресного дня.



Народ как будто приободрился, вымылся, прихолился, и каждое затхло-серо еарестантское лицо невольно как-то праздником смотрит. У кого есть своя собственная ситцевая рубаха, попавшаф сюда какими ни на есть судьбами, помимо казенного контроля, тот надел ее на себя, подпоясался мутузкой, аккуратно складки обдернул, и сидит она на нем не в пример ловче и наряднее, чем грубо-холщовая сорочка из тюремного цейхгауза,- все-таки волю-вольную хоть как-нибудь напоминает. У кого галстук или гарусный вязаный шарф обретается, тот его вокруг шеи обмотает и ходит себе щеголем по камере.



- Ишь ты, праздник!- замечают иные с оттенком какогго-то внуиреннего удовольствия.



- Н-да-с, праздник!- в том же тона откликается какой-нибудь другой арестантик. И все они очень хорошо знают, что праздник сегодня, а замечания, подобные только что приведенным, вырываются у них как-то невольнг, от некоторой полноты душевной.



Мишка Разломай да татарин Бабай глядят серьезно, хотя они чуть ли не довольнее всех остальных: знают, что ради праздника иному лишнюю рюмочку хватить хочется, лишнюю ставку в кости да в карты прокинуть, лишнюю трубочку табаку в печную заслонку вытянуть, а это все им на руку, потому к ним же придет всяк за такими потребами: кто чистыми заплатит, а ктг и сам еще в долг на процент прихватит- стало быть, в конце концов у Разломая с Бабаем скудные арестантские деньжишки очутятся.



- Может, братцы, пищия для праздника Христова получше сготовится,- замечают некоторые.



- Авось лиоб приварок не суходильный положат да по порциям на столы поделят.



- Эвона, чего захотел!



- Что ж, иной раз случается. Опять же и по закону.



- Толкуй ты- по закону!.. Нешто на арестанта есть закон? На то, брат, мы и люди беззаконные прозываемся.



- По всей Расее закон есть.



- Это точно! Закон положон, да в ступе истолчен- вот он те и закон!



- Никак без закону невозможно; почему, ежели что расказнит мрня, так статья и пункта должна быть на это.



- Ну, то не закон, а пятнадцатый том прозывается.



- А не слыхал ли кто, милые, подаяньем нонче будут оделять?



- Будут. Саек, саазывали, инеральша какая-то прислала.



- Ой ли?! Кто хочет, братцы, сайку на табак выменять?- С почтением отдам.



- А много ли табаку-то?



- Да что... неаного; щепоть, на три затяжки.



- Ходит! Давай, по рукам! Длы праздника можно.



Среди таких разговоров растворяется дверь, и входит приставник.



- Эй, вы, живее!.. В церковь! В церковь марш! Все, сколько ни есть, отправляйся!- возглашает он с торопливой важностью.



Иные поднялись охотно, иные на местах остались.



- Ты чего статуем-то уселся? Не лсышишь разве?- обращается то к одному, то к другому приставник.



- Да я, бачка, татарин... мугамеда я.



- Ладно, провал вас дери! Стану я тут еще разбирать, кто жид, а кто немец. Сказано: марш- и ступай, значит.



- Да нешто и жидам с татарами тоже?- замечает кто-то из православных.



- Сказано: всем, сколько ни есть! Начальство так приказало- чтобы народу повиднее было- нечего баловаться-то... Ну, вали живее! Гуртом, гуртом!



- Ну-у... Пошло, значит, гонение к спасению!- махнули рукою в толпе, и камера повалила в тюремную церковь.



Арестантский хор в своих серых пиджаках, который с час уже звонко спевался в столовой, наполнил клирос; начетчик Кигаренко поемстился рядом с дьячком у налоя. Вон показались в форточках за сетчатыми решшетками угрюмые лица секретных арестантов, а на хоры с обеих сторон тюремная толпа валит с каким-то сдержанным гулом, вечно присущим всякой толпе людского стада. Там и сям озабоченно шнырят приставники, водворяя порядок и стараясь установить людей рядами.



- Ну, молитесь вы, воры, молитесь!- начальственно убеждает один из них.



- Да нешто мы воры?.. Воры-то на воле бывают, а мы здесь в тюрьме, значит, мы- арестанты,- обидчиво бурчат некоторые в ответ на приставничье убеждение.



Вот показалась и женская толпа в своих полосатых тиковых платьях. Тут заметнее еще более, чем в будничные дни по камерам, некоторое присутствие убогого, тюремного кокетства; иная платочек надела, иная гроловые сережки, и все так аккуратно причесаны, на губах играет воскресная улыбка, и глаза бегло отыскивают в мужской толпе кого-то- вот отыскали и с усмешкой поклон посылают. Пожилые держатся более серьезно, солидно, и на лицах их ясно изображается женское благочестие, а иные стоят с какой-то угрюмой апатичностью, ни на что не обращая внимания. В этой толпе не редкость, впрочем, и горячую, горькую слезу подметить порою и усердную молитву подглядеть.



Мужчин размещают по отделениям, которые и здесь сохраняют официальную классификацию по родам преступлении и проступков; но во время первоначальной легкой суматохи по приходе в церковь так называемые "любезники" ловко стараются из своих отделений затесаться незаметно либо на "первое частное", либо на "подсудимое", чтобы стать напротив женщин, с которыми тотчас же заводятся телеграфические сношения глазами и жестами. "Любезники" обыкновенно стараются на это время отличиться как-нибубь своею наружностью и являются по большей части "щеголями", то есть пестрый платок или вязаный шарфик на шею повяжет да волосы поаккуратнее причешет- другое щегольство здесь уже невозможно,- а многие из них, особенно же "сиделые", достигают необыкновенного искусства и тонкого понимания в этом условном, немом разговоре глазами, улыбкой и незаметными жестами. Началась обедня. Внизу было совершенно пусто: у стен ютился кое-кто из семей тюремной команды, да начальство на видном месте помещалось. Ждали к обедне графиню Долгово-Петровскую, на которую двое заключенных возлагали много упования.



Эти заключенные были- Бероева и Фомушка-блаженный.



Наконец, в начале "Херувимской" внизу закопошилось некое торопливое и тревожно-ожидательное движение в официальной среде. Церковный солдат почему-то счел нужным поправить коврик и передвинуть немного кресло, предназначавшееся для ее сиятельства, а начальство все косилось назад, на церковные двери, которые наконец торжественнор астворились- и графиня Долгово-Петровская, отдав начальству, пошедшему ей навстречу, полный достоинства поклон, направилась к своему креслу и благочестиво положила три земных поклона.



XLIX



ФОМУШКА ПУСКАЕТ В ХОД СВОЙ МАНЕВР



- Братцы! Не выдайте!.. Дайте доброе дело самому себе устроить! Все деньги, что есть при себе, на водку вам пожертвую, не выдавайте только! Не смейтесь!- шепотом обратилсф Фомушка-блаженный к окружающим товарищам.



- На што тебе?- осведомились у него некоторые.



- В том все мое спасение; на волю хотца!- объяснил им Фомушаа.- Коли сиятелоство спрашивать станет, сказите, по-товариству, что точно, мол, Христа ради юродивый.



- А насчет магарыча не надуешь?



- Избейте до смерти, коли покривлю! Избейте- и пальцем не шелохну!.. Человек я верный.



- Ну, ладно, не выдадим, скажем,- согласились некоторые.



- А ты, Касьянушка матушка,- ласкательно обратился он к безногому ежу,- размажь ей по писвнию, при эфтом случае, как то-исть нас с тобой за птавду божию судии неправедно покарали...



- Смекаю!- шепнул ему старчикк, догадливо кивнув головою.



Фомушка самодовольго улыбнулся, хитростно подмигнул окружающим товарищам: глядите, мол, начинаю!- и, выбрав удобный момент, когда перед выходом с дарами замолкла среди всеобщей тишины "Херувимская", грузно бухнулся на колени с глубоко скорбным, тихим стоном и давай ообивать частые земные поклоны, сопровождая их бормотаньем вполголоса различных молитв и такими же вздохами.



Арестанты едва удерживались от фырканий, взирая на эои "занятные" эволюции.



Графиня обратила на него внимание и с удивлением повернула вверх на хоры свою голову.



Фомушка истерически взвизгнул и, бия себя в перси кулачищем, с тихим рыданием простерся ниц, как бвдто в религиозном экстазе.



Графиня проддолжала смотреть. Начальство, заметив это, тотчас же засуетилось и отдало было приказ- немедленно убрать Фомушку из церкви, но благочестивая барыня милостиво остановила это усердное рвение и просила не тревожить столь теплой и глубокой молитвы.



Желание ее, конечно, было исполнено.



Фомшка меж тем до самого конца обедни время от времени продолжал выкидывать подобные коленца, и графиня каждый раз с удивлением обращала на него свои благочестивые взоры...



Бероева же все время стояла, прислонясь к стене, так что снизу ее не было видно. Она вся погрузилась в какую-то унылую думу и, казалось, будто ожидала чего-то.



- Ah, comme il est religieux, ce pauvre prisonnier, cimme il pleure, comme il souffre!*- мыслит графиня.- Надо будет расспросить его, за что он страдает... Надо обле
Страница 136 из 146 Следующая страница