Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 138

е,- моя милая, что касается твоего мужа, то я ничего не могу тут сделать. Я вообще этих... идей не люблю. Я знаю, к чему ведут все эти идеи, поэтому никак не могу просить за него.



- Но он невинен! Они сами это знают! Его напрасно взяли!- стремительным порывом прервала ее Бероева.



- Хм... Какие, мой друг, несообразности говворишь ты!- с укором покачала головой графиня.- Если они знают, что он действительно невинен, так зачем же стали бы его держать-то там? Что ты это сказала?! Опомнись! О ком ты это говоришь?.. Ай-ай, ой-ой! Нехорошо, нехорошо, моя милая!.. Какк это ты, не подумавши, решаешься говорить такие вещи! Напрасно!- верно уж не "напрасно". Да и притом в твоем собственном деле ты не совсем-то правду сказала мне.



- Как не совсем-то правду?!- вспыхнула Бероева.



- Так. Я ведь знаю немножко твое дело- слыхала про него. Нехорошее, очень-очень нехорошпе дело!- недовоььным тоном продолжала филантропка.- Ты употребляешь даже клевету- это уж совсем не по-христиански... Я знаю лично молодого князя Шадурского: это благородный молодой человек. Я знаю его: он неспособен на такой низкий поступок, он тут был только несчастной и невинной жертвой.



Графиня сделала два-три шага и снова обернулась к Бероевой.



- Впрочем, если ты считаешь себя правою и если ты права в самом деле, то суд ведь наш справедлив и беспристрастен: он, конечно, оправдает тебя, и тогда я первая, как христианка, порадуюсь за тебя, а теперь, моя милая, советую тебе трудиться и раскаяться. Лучшп молись-ка, чтоб бог простил тебя и направил на путь истинный! А по делу твоему трудно что-либо сделать, трудно, моя милая.



- Да, потому что это князь Шадурский, потому что это барин!- с горечью и желчью вырвалось горячее слово из сердца арестантки.- А будь плебей на его месте, так ваше сиятельство, быть может, горячее приняли бы мое дело к сердцу. Благодарю вас- мне больше не нужно вашей помощи.



Графиня остановилась, как кипяткьм ошпаренная таким несправедоивым подозрением, и измерила Бероеву строгим взглядом.



- Ты дерака и непочтительна! Ты забываешься!- сухо и тихо отчеканила она каждое слово и, повернувшись, с достоинством вышла из камеры.



- В темную!- строго шепнуло приставнице тюремное начальство, почтительно следуя за графиней.



Дрожащую от гнева арестантку отвели в узкий, тесныый и совсем темный карцер, который в женском отделении тюрьмы служит исправительным наказанием. Сидя на голом, холодном полу, Бероева переживала целую бурю нравственных ощущений. Тут было и отчаяние на судьбу, и злоба с укоризнами и презрением к самой себе за то малодушие, которое дозволило ей увлечьмя нелепою надеждою. Она чувствовала себя кроваво оскорбленной и сознавала, что сама же вызвала это оскорбение. "Поделом, поделом! Так тебе и нужно!- злобно шептала она в раздражении и нервически ломая себе руки.- Не унижайся, не проси! Умей терпеть свое горе, умей презирать их! Разве ты еще недостаточно узнала их! Разве ты не знаешь, на что они все способны? О, как я глубоко их всех ненавижу! Какой стыд, какое унижение! Зачем я это сделала, зачем я обратилась к ней?!" И она в каком-то истерически-изумленном состоянии без единой капли слез, но с одним только нервно-судорожным перерывчатым смехом, злобно и укоризненно издевалась над собою, продолая ломать свои руки, но так, что только пальцы хрустели, и злобно-суровыми, как буря, глазами зловеще смотрела в темноту своего карцера.



К вечеру ее выпустили оттуда.



LI



НА ПОРУКИ



Вскоре после посещения филантропки судьба некоторых заключенных изменилась, и прежде всего, конечно, изменилась она для Фомушки с Касьянчиком. Графиня Долгово-Петровская решилась ходатайствовать за "божьих людей". Дело о бумажнике купца Толстопятова за отводом единственного свидетеля- приказчика- должно было и без того предаться воле божьей, с оставлением "в сильном подозрении" обвиняемых. Поэтому, когда подоспели ходатайства графини, то, в уважение этой почтенной особы, и порешили, не мешкая, чтобы дело двух нищих, за недостатком законного числа свидетелей, улик и собственного их добровольного сознания- прекраиить, освободи обвиняемых от дальнейшего суда и следствия и предоставя их на попечение ходатайницы. Ходатайница тотчас же поместила бооих в богадельню- "пускай, мол, живут себе на воле, с миром и любовью, да за меня, грешную, бога молят".



- Вот, брат, тебе и манер мой!- сказал блаженный на прощанье Гречке.- Расчухал теперь, в чем она штука-то? Стало быть, и поучайся, человече, како люди мыслете сие орудовать следует! Ныне, значит, отпущаеши, владыко, раба твоего с миром.



- Так-с, это точно "отпущаеши",- перебил его Гречка, снедаемый тайной завистью,- да только кабы на волю, а то под надзор в богадельню!.. Выходит, тех же щей да пожиже влей.



- Эвона что!.. Хватил, брат! Мимо Сидора да в стену,- с ироническим подсмеиваньем возразил блаженный.- В богадельне-то живучи, никакой воли не нужно: ходи себе со двора, куда хочешь и к кому хочешь, и запрету тебе на это не полагается. А мы еще, авось, промеж хрестьянами сердобольными какую ни на есть роденьку названную подыщем, в братья или в дядья возведем! Ну и, значит, отпустят нас совсем, как водится, на сродственное попечение; таким-то манером и богадельне-патушке скажем "адье!" и заживем по-прежнему, по-раздольному. Понял?



- Н-да... теперича понял...



- Вот те и "тех же щей да пожиже влей"!..- подхватил торжествующий Фомушка.- Там-то хоть и жидель, да все ж не арестантским серякам чета: а ты, милый человек, пока что и серяков похлебай, а на воле, бог даст, встренемся, так уж селяночкой угощу,- московскою!



- А хочешь, опять заажу в тюряху? Как пить дам- засажу! В сей же секунд в секретную упрячут?- с задорливо-вызывающей угрозой прищурился на него Гречка, разудало, руки в боки, отступив на два шага от блаженного.



- Чего ж ты мне это пить-то дашь? Ну, давай! Чего ты мне дать-то можешь?- харахорясь и еншась, передразнил тот его голос и манеру.



- Чего?- мерно приблизился Гречка к самому уху Фомушки и таинственно понизил голос.- А вот чего! Не вспомнишь ли ты, приятельский мой друг, как мы с тобою в Сухаревке на Морденку умысел держали, да как ты голову ему на рукомойник советовал? Ась? Ведь щенок-то у меня занапрасно тут томится,- добавил он насчет Вересова,- а по-настоящему-то, по-божескому, это бы не его, а твое место должно быть!



Фомушка побледнел и заморгал лупоглазыми бельмами.



- Тс... Нишни, нишни!- замахал он на него своей лапищей и тотчас же оправился.- Э! Зубы заговариваешь!- мотнул он головой, самоуверенно улыбаясь.- Николи ты этого не сделаешь, потому- подлость, и уговор же опять был на то. Что, неправильно разве?



На губах Гречки в свою очередь появилась улыбка самодовольная.



- То-то! Знаешь, пес, на какую штуку взять меня!- сказал он.- В самую центру попал... Значит, теперича, друг, прощай! Ну, а... хоша оно и противно помалости, одначе ж поцелуемся на расставаньи, для тово, ежели встренемся, чтобы опять благоприятелями сойтися.



И они простились до нового свиданья- где бог приведет или где потемная ночка укажет.



* * *



Следователь раздумался над последним показанием Гречки, в котором он, делая чистосердечное сознание, выпутывал из своего дела Ивана Вересова. Оба подсудимые сидели хотя и на одном и том же "татебном" отделении, но в разных камерах; значит, трудно было предположить о какой-либо стачке между ними; затем последнее показание Гречки во всех подробностях совпадало с показанием Вересова, подтверждая его вполне и безусловно; наконец нравственное убеждение следователя заставляло его видеть в Гречке, с первого до последнего взгляда, только опытного "травленого волка", у которого в последнем лишь признании зазвучала человечески-искренняя струнка, а в Вересове, напротив того, с самого начала и до конца решительно все изобличало хорошегт, честного и неповинного человека, запутанного в дело случайно, посредством стечения несчасьно сгруппировавшихся для него фактов и обстоятельств. Это-то нравственное убеждение и заставило следователя, взвесив беспристрастно все эти данные, выпустить Вересова на поруки. Он вызвал к себе Морденку.



Старый ростовщик явился по первой же првестке; он как-то еще больше осунулся и осуровел за все это время и вошел к следователю тихой, осторожной походкой, с угрюмой недоверчивостью озираясь по сторонам, словно бы тут сидели все личные и притом жестокие враги.



- Вот что, почтеннейший,- начал ему следователь,- вы изъявили подозрение в злом умысле против себ яна вашего приемного сына.



- Изъявил и изъявляю,- утвердил Морденко своим старчески-глухим, безжизненным голосом.



- Но это, видите ли, оказывается совсем несправедливо: ваш приемный сын тут вовсе не участвовал.



Морденко медленно, однако удивленно поднял свои брови и уставился на следователя совиными круглыми очками.



- А почему вы это так изволите полагать?- медленно же и недоверчиво отнесся он к приставу.



- А вот дайте прочту вам эти бумаги, так сами увидите,- ответил тот, подвигая к старику первое показание Вересова и последнее Гречки.



- Нет, уж позвольте... я лучше сам... я сам прочту...



- Как вам угодно. По мне, пожалуй, и сами.



Старик сухой и дрожащей от волнения рукою взял бумагу, протер очки и, сморщив седые брови, с трудом стал разбирать написанное.



- Что ж это такое?.. Я в толк не возьму,- с недоверчивым недоумением отнесся он к следователю, прочтя оба показания.



- То, что вы напрасно подозреваете Вересова,- сказал тот.



Старик сомнительно покачал головою.



- Нет, не напрасно,- сухо и отрывисто пробурчал он в ответ.



- Не напрасно?.. Но на чем же вы основываете ваше убеждение? Или все еще по-прежнему на ясновидении каком-т?о


Страница 138 из 146 Следующая страница