Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 140

акая ихняя прахтика; с того только и хлеб жуют.



- Да ведь много, пожалуй, заплатить придется.



- Фью!- презрительно свистнул Гречка, махнув рукою.- За три цалковых кого хошь возьмет, хоть самого Ланцова,* а не то- сам Ванька Каин из гроба восстань- и от того не откажется.



______________



* Известный арестант, многократный убийца.



- Нет, уж видно, в тюрьме придется досиживать!- вздохнул Веревов после грустного раздумья.



- Зачем в тюрьме?!- изумленно спросил его Гречка.- Аль уж она, сударушка, так полюбилась тебе?



- Где полюбиться! Денег нет,- признался Вересов.



- Эвона!.. Только-то и всего!.. Деньги отыщем! Деньги- дел нажитое,- утешил Гречка.- Да хоть я, пожалуй, дам тебе! Три с полтиной- куда ни шло! Больше не проси, потому,- не дам: больно жирно будет, а три-то могу- значит, только чтоб на выкуп хватило.



Вересов поглядел на него с немалым недоумением. Его изумлял этот порыв великодушия в человеке, который принес ему столько зла и несчастий. Но к таким порывам иногда весьма бывают склонны непосредственные и- что казалось бы очень странным- глубоко и грубо испорченные натуры. В злодее цивилизованном и утонченном несравеннно труднее отыскать признаки сердца и совести, чем в злодее грубом, простом и необразованном. Первый часто совсем теряет эти нравственные свойства, тогда как второй более бывает способен сохранить искру чего-то человеческого под грубой корой разврата и преступления. В непосредственном человеке чаще пробуждается и непосредственное человеческое чувство. Таковы, по крайней мере, выводы из тех фактов, которые мне лично доводилось наблюдать в людях этого рода. И понятно, почему оно так бывает: простой, непосредственный человек делается жертвой преступления по большей части из трояких побуждений: либо это несчастная, психиатрически-врожденная наклонность, либо негаданный-недуманный прежде страстный порыв, либо же, наконец, экономические и социальные условия жизни и быта. Эти последние, к несчастию, служат наиболее частоой, почти общей, характеристической причиной преступлений для задавленного, бедного и необразованного класса. Стало быть, если гнет да голод заставляют человека становиться преступным, то, по удалении той или другой причины, он бывает более чем цивилизованный, утонченный негодяй, способен к порывистым возвратам хорошего человеческого чувства. Что же касается до негодяев цивилизованных, то читатель в течение нашего длинного рассказа, вероятно, мог уже уяснить себе, какие именно пружины чаще всего являются тут двигателем преступлений. Да и самый характер-то преступления тут уж совсем иной, противоположный нищете и голоду.



* * *



Дело клонилось к вечеру, и на татебном отделении не ждали экстренных посещений какого-либо начальства. Поэтому камеры не были замкнуты, и арестанты свободно могли переходить из одной в другую, в гостм к товарищам- посидеть да покалякать час-другой, до вечерней поверки. Осп Гречка явился в камеру, где содержался Вересов, и направился прямо к нему.



- Вот тебе три с полтиной! Считай, верно ли?- сказал он, подавая три истертые бумажки вместе с крупными медяками.



Вересов стоял в замешательстве: ему не хотелось принять деньги, напоминавшие что-то вроде подаянья.



- Да ну, бери же, что ль! Не жгутся!- грубо сунул тот ему в руку.



- Да что ж ты мне это... Христа ради, что ли,- тихо возразил он смущенным голосом.



- Заыем Христа ради!- по товариществу!- объяснил Гречка.- Сочтемся как-нибудь! Разбогатеешь- отдашь, а не отдашь- так и сам, не спросясь, возьму темной ночью, да еще с процентой. Так ли, ребята?



- Так-то так,- согласился Жиган,- да только- что ж это у тебя шальные деньги, что ли?



- Шальные не шальные, а даром нажитые: в трынку опомнясь выстукал.



- Верно шальные, что непутно кидаешь,- продолжал Дрожин,- лучше бы плепорцию угощения на товариство выставил.



- Ну, уж путно ль, непутно ль- про то наше знатье!- оборвал его Гречка.- Это я мальцу взаймы: поруку ему надо нанять.



- А, ну, это статья иная!.. А только все ж, надо полагать, деньги это у тебя, брат, фармазонские.



- Какие?- недоверчиво прищурился Гречка на Жигана.



- Фармазонские.



- Это что ж такое значит?



- А ты и не знал?- поддразнил его Дрожин.- Эх, вы!.. А еще матерыми ворами-убивцами туда же похваляются!



- Не слыхали,- неохотно и отчасти смущенно сознался Гречк, искоса как-то глядючи в землю. Ему было досадно и на то, что Жиган при всех пистыдил его, и на то, что не знает, какая, мол, это штука- фармазонские деньги. А любопытно бы доведаться!..



- А ты расскажи, коли знаешь,- предложил он Дрожину.



- А что дашь за сказ?- Даром не стану.



- Чего тебе дать? Шишку еловую, что ли? Ты коли, значит, стар-человек есть и притом Жиган, так ты молодым-то в поученье это скажи.



- Даром не стану,- подтвердил Дрожин.



- Ну! Верно, и сам не знаешь! Есть, мол, звон, да не весть, где он!! Слыхали, значит, что бывают какие-то фармазонские, а какие-такие- про то неизвестны.



Это замечание подстрекнуло старого Жигана, который везде и во всем любил пощеголять своей опытностью и бывалостью.



- Ан врешь же вот, печий огрызок!- окрысился он на Гречку.- Видно, и в сам-деле учить вашего брата приходится! Это вот какие деньги,- начал он, окинув глазами всю камеру,- коли станешь ты на них что покупать али кому отдавать, так они саси собою, значит, опять к тебе же в мошну вернутся.



- И скоро вернутся?- с живым любопытством перебил Грнчка.



- Сразу же, как только отдашь. И моргнуть не успеешь, а они уж у тебя лежат: потому- сила в них нечистая, и раздобыться ими никак иначе невозможно, как только через тяжкое преступление: надо либо младенца убить, либо над мертвым, над покойником, значит, надругаться и ограбить его, либо святотатство какое ни на есть сделать. Тогда только человек достоин будет.



- А иначе никак невозможно?- спросил его Гречка.



- Невозможно!- с видом авторитета ответил Дрожин.- И добыть их все пути заказаны, акроме двух: либо убить того человека, который владеет ими, либо через нечистую силу.



- Хм... Штука мудреная...- раздумался Гречка.



- Вот коим манером, сказывают, раздобылся ими один жиган савотейный!- продолжал меж тем старый Дрожин.- Есть такая книга древняя, и писание в этой самой книге от халдейских мудрецов. Запечатана она семью печатями черными, и прозвание ей положено от Гога и Магога- "Сивила египетская"- так и прозывается. И есть на Белом море камень-алатырь, и под этот самый камень-алатырь заложил книгу ту амператор Пётра-Первый. Как заложил, так и зарок положил, чтобы никто книгу ту Сивилу египетскую не достал; а достанет ее разбойщик разбойщицкой сын, который вл младенческой утробе руки свои покровянит и крови той напьется, и то тразбойщик разбойщицкой сын будет и книгой той во век свой владеть. Вот жиган-то прослышал про эту статью. Продрал он с палестин забугорных да на Белое море и нашел тот самый камень-алатырь, а на камне, видит, младенец сидит и ножик с образком в ручках-то держит. Жиган взял от него этот ножик и, как было по зароку заказано, пропорол ему младенческую утробу, руки окровянил и крови напился. Тут перед ним и камень-алатырь с места сдвинулся. Как сдвинулся, так ему книга и обозначилась. И вычитал он там писание насчет фармазонских денег- как то-ись раздобыться ими: рецепта, значит, такая приложена. Он так и сделал. Пошел на торжище и купил гусака. Что запросили за птицу, то сразу и дал без торгу. Принес гусака этого домой, печку распрежарко затопил и крепко давнул его за шею. Тот и задохся у него под рукою. Не ощипля, не обчистя, метнул его в печку-то и стал жарить. А в книге обозначено, чтобы жарить гусака до полугочи. Вот в самую полночь достал он это жарево смердячее из печи каленой и вышел с ним в поле на развал четырех путей. Сам стоит, а сам крияит: "Продается гусак продажный, цена- рубль запропажный!" Смотриь- по всем четырем путям- от востока и от запада, от моря и от гор идут к нему спешно четыре епишеи- четыре эфиопа. Один давал гривну, другой алтын, третий полтину, а четвертый рубль. Страшно жигану стало, хоть сквозь землю провалиться, так впору бы, а сам одначе же помнит, что в книге прописано: "В эвдаком разе, мол, будь тверд человече, а не будешь тверд- сила нечистая задушит тебя, как ты гусака задушил". Он и выдержал, значит, карафтер свой. Отдал жарево за рубль и пошел домой, не оглянувшись и слова единого не промолвя. А нечистой силе, значит, хочется рубль-то вернуть; она и кричит ему вдогонку: "Продавал гусака живого, а продал мертвого! Зачем, значит, черта надул?" А жиган знал все это, потому- оно так в книге "Сивиле" прописано,_и пришел домой цел и невредим, а рубль этот всю жисто его продовольствовал. Так вот таким-то манером добываются эти фармазонские деньги! Либо через гуся жареного, либо, коли уже ты знаешь, у кого они есть, то через тяжкое преступление,- с авторитетной поучительностью заключил Доржин.



- А много ли таких рублев-то есть?- спросил его крайне заинтересованный Гречка.



- Да гуляют-таки по белу свету! В одной Рассее, сказывают, на кажную губернию по одному такому рублю полагается, да кроме того, не в счет: один на Архангельской город, один на Москву белокаменную, один на Питер да один на Нерчинской.



- Вот она, штука-то!- зажумался Гречка.- А как же, то-ись, ркспознать-то его?- осведомился он.



- Распознать можно, птоому примета на нем положена,- объяснил Дрожин.- Фармазонский рубль завсегда старинного чекану- еще от самого императора Пётры-Первого. И сказывают, быдто на нем такая печать аньихристова приложена, почему што и рубль-то этот с тех пор самых на свету появился, как в Перми, али в Вологде, чт ли, народился антихрист.



- Э, так вот как!.. А хороош бы и в самделе р
Страница 140 из 146 Следующая страница