Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 142

на том основании, что к ней "благородные кавалеры приезжают, а тятинька очинно уже безобразен и только в конфуз ее вводит". Тятинька вздохнул, связал свой узелок и, завернув в первый же кабак, хотя и слезно, однако смиренно покорился горестной своей участи. С тех пор он только в случаях, крайней нужды являлся "к барышне" и робко выпрашивал у нее гривенничек "на баньку", да коли милость будет- чаишком грешным утробу попарить. Сашенька-матушка морщилась, ругала, на чем свет стоит, родителля и на гривенники далеко не всегда раскошеливалась.



______________



* Якобы ложный (лат.).



Так протекли дни отпетого да непохороненного Пряхина, и таковы были отношения его к дочери.



LIV



ВЕРЕСОВ НА ВОЛЕ



- Что же мне делать теперь с этими деньгами?- в смущенном раздумьи и не зная, на что решиться, спросил Вересов Рамзю.



- Возьми их, непременно возьми!- с убедительной положительностью присоветовал Рамзя.- Это он грех свой против тебя чувствует, совесть в нем завопияла, так он хоть чем-нибудь хочет помириться с нею, хочет, чтобы ты злости на него не питал. Значит, эти деньги надо принять,- заключил Аким,- потому- примирить человека с совестью его- это, брат мой, великое есть дело христианское.



- Да на дело-то такое дал... почти что на обман,- еще смущеннее возразил Вересов.



Рамзя весьма серьезно углубился в минутную думу.



- Хм... на обман...- тихо заговорил он среди своего раздумья.- Человеку ведь воли хочется... нельзя, чтобы каждый человек первее всего воли себе не хотел... Апостол-то что говорит? "Идеже дух господень, ту свобода". А кто есть сосуд духа божия? Где духу божиьо приличествует пребывать?- в разуме, в сердце, в душе человеческой, брат мой!.. Посему, выходит, человек, а наипаче того христианин, первее всего к воле,-к свободе должен устремляться.



И Рамзя на минуту снова погрузился в свое раздумье.



- Обман... в чем же обман?.. Отец твой, бог ему судья, отказался ни за што от сына единокросного... Ты человек неповинный- таково ведь и судия твой следственный мыслит о тебе; сам же он сказал тебе: "Ищи, мол, по себе поручителя". У тебя нет ни друга, ни ближнего, ни знаемого, к кому бы ты моо обратиться в нужде своей и в печали- "коиждой сам о себе да промыслит". Ну, и промысли!.. Ведь ты не убежишь, не уворуешь и зла ниже какого не сделаешь, а будешь же ведь мирно да тихо жить на воле- поручителю через свое озорство тоже зла не принесешь ни мало; отчего ж трбе и не нанять его?.. Дело полюбовное, добровольное... Обман... хм... обман, друже мой, там, где человек через обман зло творит себе и ближнему!- с силой искреннего убеждения заключил Рамзя.



Вересов крепко задумался. Он был побежден своеобразной логикой Рамзи, слрва которого дышали такой энтуазистической верой и убеждением, да притом воли-то вольной уж больно сильно хотелосл ему- и он решился.



Выписав на клочке бумаги свое имя и звание, он вручил его, вместте с полтинником, тюремному солдату и объяснил свою надобность.



- А в какой части дело-то?- спросил тот.



Вересов назвал.



- То-то!.. это надо знать, потому- поручитель допрежь того в часть должен объявиться о желании своем. Ладно, будет сделано!- утешил его тюремный воин и в тот же день, улучив удобную минуту, смахал к Пахому Борисычу Пряхину.



- Арестант-то бедный или богатенький?- осведомился поручитель.



- Голяк!- махнул рукою воин.



- Э, брат, это, выходит, игра свеч не стоит!



- Чего не стоит!.. Деньги все едино получите: три-то рубля на улице ведь не валяются .



- Да что... Кабы он богатенький был, так можно бы этак взять, через месяц отказаться: не ручаюсь, мол, по неблагонадежности.



- Да на што же это?



- А на то, что он тогда опять заплатит, только не отказывайся, значит. Этак бы и тянутб с него оброчек за каждый-то месяц.



- Так-с, губа-то у вас не дура, да все же это не рука нам. Коли не хотите, так и не надо: к другому пойду. Вашего брата ведь довольно шатается! А от такого арестанта никто не откажется, потому- человек он смирный, обиды от начальства уж за него-то не наживешь. Это верно.



Пряхин опешил от столь крутого поворота и тотчас согласился, на том основании, что три рубля и в самом деле на улице не валяются.



Дня через четыре Вересову приказали сдать казенное серое платье, взамен которошо выдали ему из цейхгауза его собственноее, и тюремный фургон в последний уже раз отвез арестанта к следственному приставу.



- Который из вас тут на поруки-то просится?- таинственно и украдкой спросил Пахом Борисыч, когда конвойный привел Ивана Вересова, вместе с другим подследственным, в прихожую следственной камеры.



- Я... А что?



- Приятно познакомиться... Я- твой поручитель: господин Пряхин, губернский секретарь в отставке. Деньги-то теперь заплатишь мне, что ли?



- Не давай теперь,- толкнул подследственный локтем своего острожного сотоварища,- это, брат, стрикулист, возьмет, пожалуй, да и поминай как звали, а он пущай прежде поручится, тогда и отдашь.



- Ишь, тюремная крапива...- злобственно прошипел поручитель, отходя в сторону.



- Эва, как окрысился! Верно, в самую центру попал!- самодовольно ухмыльнулся подследственный.



Четверть часа спустя Пахом Борисыч дал подписку в поручительстве и вместе с освобожденным Вересовым спустился с лестницы частного дома.



- Ну, давайте же теперь условленное!- нетерпеливо остановил он внизу своего поручейника, вдруг меняя с ним ты на вы.



Тот с благодарностью отдал ему деньгп.



- Хи-хи-хи...- слюняво и с присвистом засмеялся старичонко, ощущая необыкновенную приятность при виде ассигнации.- А если бы вы мне не отдали, я бы сейчас вернулся и отказался бы от поручительства. Хи-хи-хи... так то-с!.. А теперь- вот вам для памяти адрес мой, для того, что если вы себе изберете место жительства, то немедленно уведомьте: я должен это знать на всякий случай.



Вересов обещал ему.



- Ну-с, желаю наслаждаться всеми благами,- припоюнял старичонко свою котиковую шапку.- Смотрите же, не обидьте меня, старичка беспомощного! Я по христианскому чувству, сжалился над вами, потому- это мой долг, в некотором роде для души спасения... посильная помощь страждущему человечеству... ну, и... прочее... Так уж вы, пожалуйста, обитайте себе смирненько, тихенько, богобоязненно, чтобы меня тово... под ответстсенность как-нибудь не подвести. Прощайте-с!



И они разошлись в разные стороны.



Вересов радостно вздохнул полною грудью, когда наконец остался один,- один совершенно. Он только теперь почувствовал свободу. Не в силах сдержать широкой радостной улыбки, пошел он без цели, куда глаза глядят, и пошел таким твердым и быстрым шагом, как будто его подталкивала и влекла какая-то сверхъестественная сила. Ему весело идти, куда хочет, идти без отчету, по своей собственной воле, весело ощущать даже самое это движение, глядеть на свободные, здоровые лица встречных людей, окунуться в этот водоворот уличной жизни и совсем потеряться, исчезнуть в нем. На каждую улицу, на каждый дом он глядел тепегь как на нечто новге или как на старинного своего друга, с которым бог весть сколько времени не видался. А и времени-то, в сущности, немного ведь прошло с тех пор, как арестовали его- не более какого-нибудь месяца; но как, однако, в этот месяц изменился Вересов, как его пришибла и принизила недобрая доля!.. Теперь это были первые минуты, когда он забылся, под обаянием радостного, счастливого чувства свободы. Он все шел и шел, улыбался и глядел на все такими любопытными глазами, будто жаждал наглядеться на весь мир божий, ив есь этот мир божий желая обнять, как брата, радостно кинуться ему навстречу и любить, любить его крепко и много... Но усталость наконец взяла-таки свое. Вересов остановился и огляделся вокруг. Присесть хочется- негде присесть, надо идти поневоле. Голод почувствовал- нечем утолить его... в кармане ни копейки, а даром есть не дадут... Жаль тюрьмы: там была своя койка и щи-серяки тоже были. Здесь теперь- воля, и нет ни того, ни другого.



Он опять пошел без цели, только уже не так радостно и быстро, как за несколько часов перед этим.



Начинало темнеть; по улицам фонари зажигались. Тысячи роскошных, блестящих магазинов заблистали газовыми огнями. Вон целый ряд фруктовых и бакалейных лавок, сквозь стекла которых так вкусно и заманчиво глядят всевозможные роскошные снеди: сыры, копченое, жирные пате и маринады, а там- ананасы да кустики земляники в горшочках да фрукты разные. "Хорошо жить на свете!"- с горькой улыбкой промелькнуло в голове Внресова, когда остановился он перед соблазнительным окном такой лавки, и долго рассматривал все эти вкусности, один вид которых голодно поводил мускулы его губ и щек и сдавливал скулы, заставляя глотать слюнки, вызываемые волчьим аппетитшм. Вересов стоял, глядел и дрогнул на ветру; а голод меж тем все сильнее и сильнее начинал донимать его. По улицам проносилось множество экипажей. Сыны Марса в белых и красных шапках и привилегированные сыны бижи да изящных салопов в бобрах и соболях гнали во весь дух своих статных рысаков, стараясь во что бы то ни стало обогнатл друг друга и паче того- обогнать какую-нибудь блестящую камелию, которая, с шиком звкутавшись в богатую черно-бурую медвежью полость, нагло мчится сломя голову, развалясь в своем экипаже.



В воздухе становилось холоднее- к ночи, должно быть, добрый морозец станет, а у Вересова пальтишко одним божьим ветром подбито... Остановился он прсреди тротуара и с мутящей, голодной тоской огляделся во все стороны. Куда ж идти, что делать, где приютиться, где обогреться ему? Идти- куда хочешь, а пирютиться... тоже где хочешь: город велик и пространен.



Голодный человек почувствовал ужас.



Среди этого шума, блеска, движения и многолюдства- он од
Страница 142 из 146 Следующая страница