Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 145

br>
- А что ж, мы ничего, мы, значит,- слова, как слова! Что ж дурнова?..



- Да и хорошего ничего- спина, чай, некупленная!



- Чужая- не своя.



- Погоди маленько,- мжет, когда и до твоей доберутся.



- А что ж такое? Мы, как есть, етта, одно слово, что ничево... И для меня тогда, значит, тоже амвон этот самый поставят.



Подошли мимоходом какие-то три неизвестные личности, вида полунощно-модозрительного. Подошли, остановились и нс работу поглазели.



- Что это, братцы, строится?



- А нешто не знаете?.. Штука-то ведь, поди, чай, про вашего брата работана. Кому и знать, коль не вам!



- Да ты что ж лаешься? Ты говори, коль спрашивают!



- А что вам говорить?! Вы вот погуляйтн поболе по карманам, может, и отведаете... Да ладно, отваливай отседова! Нечего вам тут! Ишь ты, мазура оголтелая!



Три полынощника отходят, весьма недовольные таким нелюбезным приемом рабочих.



- А может, и в сам-деле когда-нибудь достукаешься, братцы, до этого цырмуньялу?- раздумчиво замечает на пути один из них своим товарищам.



- Волков бояться, так и в лес не ходить!- откликается другой.



- А ты, ребята, вот что смекай: это дело нам очинно на руку. Толпа-то ведь большая будет- только не зевай да трекай* бойчее, а работать граблюхами по ширманам** вволю, значит, можно при эфтом случае- самое разлюбезное дело!



______________



* Создавай давку (жарг.).



** По карманам (жарг.).



И три полунощника исчезают в теаноте громадной площади.



- Ну, ребятки, теперича, значит, столбушку только приладить- и шаьаш, совсем готово будет!- раздается голос рабочего среди звяканья и стука топоров; а в это самое время дежурный городовой обходит окрестные дома и оповещает дворников, что наутро "наказывать будут, так чтобы с каждого дома нарроду побольше, а коли нельзя, так уж хоть бы по одному человеку согнать на площадь- потому начальство велит, чтобы смотрели, значит".



Часа через два веселая работа была кончена; телеги, с тем же скрипом, рысцой удалились восвояси, и на пустынной площади, в прелрассветном сероватом мраке, неясно чернеясь, осталась одна только безобразная масса эшафота.



* * *



В пять часов, на рассвете, дверь секретного нумерат ихо отворилась, и в комнату осторожной походкой вошла с узлом в руках старушка-надзирательница.



Ночник на стене тускло домигивал свой огонек, едва боровшийс яс беловато-серым колоритом утра, слабо проникавшим за решетки тюремного окошка.



Осужденная спала глубоким сном. Истомлпнный организм ее наконец поддался натуре: тяжелые мысли и черное горе, словно наболелая рана, ненадолго угомонились, наконец, после несктльких бессонных ночей, в этом опьяненном забытьи, которое одолело ее не более как за час до прихода старушки.



Подойдя на цыпочках к постели Бероевой, она остановилась в нерешительности и долго стояла над нею,, глядя в сонное лицо своим бесконечно добрым и грустно-сострадательным взглядом. Ей было жаль будить ее.



"Спит... Пойди-ко, во сне и не чует, бедная, что уже все готово..."- подумала она, покачав своею старою головою, и тихо дотронулась до спящей.



Бероева вздрогнулаа и широко раскрыла испуганные глаза.



- Вставайте... пора... Уж там ожидают вас,- сказала Мавра Кузьминишна, кротко взяв ее за руку.



- Кто ожидает?.. Зачем?..- смутно спросила арестантка, позабыв и не разобрав еще со сна, какой смысл имеет этот приход в необычную пору.



Старушка смущенно насупилась, не находя, каким бы образом полегче и в каких именно словах объяснить ей наступившую роковую минуту.



Но Бероева вср уже поняла. Еще не дальше, как накануне вечером, она так тоскливо желала, чтобы с ней поскорее кончали, чтобы не мучили ее долее этой неизвестностью, и томительным ожиданием развязки, а теперь, когда наконец так внезапно наступила последняя решительная минута, ей вдруг сделалось страшно- в голове опять проснулся и беспощадно встал этот грозный призрак публичного позора, и она, усевшись на своей арестантской постели, затрепетала всем телом, нервически и сильнь вздрагивая по временам и неподвижно уставя на опечаленную старушку свои помутневшие тоскливым ужасом и как бы совсем одурелые глаза.



- Брр... как здесь холодно... холодно...- болезненно-слабым голосом и словно бессознательно произнесла она, так что звук этого голоса даже несколько испугал старушку: ей показалось, будто осужденная не то в горячке, не то помешалась.



- Нет, это вам так кажется.- заботливо поторопилась она успокоить ее.- Давайте-ка, я вам помогу одеться- теплее будет... Я вот и платье вам принесла.



Бероева с помощью ее поднялась с постели.



- Вот вам чистая рубаха- надо уж непременно во все чистое одеться,- говорила старушка, помогая ей при этом эшафотном туалете,- вот умоемся сейчас- водица-то холодненькая, освежит немножко...



И Мавра Кузьминишна старалась как можно более разговорить осужденную, желая всем сердцем отвлечь и разбить посредством этого ее мрачные мысли. Бероева одела, наконец, "позорное" платье черного цвета- и туалет ее был кончен.



- Мне дурно...- через силу проговорила она со стоном и, мертвенно-бледная, опустилась на руки старушки.



Та усадила ее на кровать, суетливо подала напиться кружку воды да виски смочила.



Бероевой через минуту несколько полегчало.



- Тоска... Ах, какая тоска... Под сердцем гложет...- снова болезненно заговорила она, в изнеможении хватаясь рукою то за грудь, то заа голову.- Страшнь... страшно мне... О, если бы можно было умереть в эту минуту! Господи! боже мой! Дай ты мне это счастье, пошли ты мне смерть!- истерически воскликнула она и тяжко зарыдала.- Мавра Кузьминишна!..



И с этим воплем арестантка, словно в предсмертной, метающейся тоске, поникла головою на грудь неотступно стоявшей перед нею старухи и обвила ее своими бессильными руками. Добрая женщина при виде такого раздирающего душу горя и сама страдала в эту минуту, хотя много и много раз на своем старушечьем веку доводилось ей снаряжать на эшафот осужденных. По щекам Мавры Кузьминишны неудержимо текли слезы, но она все-таки не переставала ободрять арестантку.



- Перестаньте, вы убьете себя,- сказала она ей решительно и строго.



- Да, убью!.. Я хочу убить себя!- с какой-то мрачной, полупомешанной восторженностью откликнулась Бероева.



- Опомнитесь: у вас есть дети... Грешно вам желать этого!- еще больше возвысила та голос, и эти слова, словно электрический удар, пронзили все существо осужденной. Она встрепенулась, быстро обтерла свои слезы и выпрямилась с необыкновенно энергической решимостью.



- Так!.. Да, это правда,- спасибо вам,- сказала она голосом, которому усиливалаь придать все возможное спокойствие, и с благодарностью посмотрела в глаза старухи.



- Добрая моя!.. Да вы плачете! Вам жаль меня?.. Мавра Кузьминишна, вы- честнвй, хороший вы человек! Вот все, чем могу отплатить вам за это...



И она крепко пожала ей руки.



- Ну, теперь я спокойна... Пойдемте, Мавра Кузьминишна,- я готова.



Арестантка сделала несколько твердых шагов к саоей двери, но перед нею замедлилась.



- Впрочем, нет,- промолвила она, возвращаясь,- простимся прежде... Вы мне были здесь и другом, и матерью. Благословите меня.



И старушка медленно и набожно стала осенять крестным знамением ее благоговейно склоненную голову.



Бероева тихо и долго приникла губами к благословившей ее руке и с твердым спокойствием вышла за дверь секретного нумера.



* * *



Семь часов утра. На улицах еще мало движения; снует только чернорабочий люд, кухарки торопливо шлепают на рынок, горничные шмыгают в булочную, мещанка-ремесленница проюркнула в мелочную лавочку- взять на гривну топленых сливочек к кофеишке гркшному, дворники панель подметают, да шныряют из ворот в ворота разносчики с кртками: "Рыба жива, сиги-ерши живые огурцы, зелены, говядина свежая". В воздухе носится тот утренний гул, который обыкновенно возвещает начало движения к жизни пробудившегося города.



Но вот среди этого гула послышался на перекрестке резкий грохот барабана,- любопытные взоры прохожих внимательно обращаются в ту сторону... Что там такое? Толпа народа валит... солдаты, штыки... над толпою чернеется что-то... Из всех подъездов и подворотень, из всех дверей мелочных лавчонок навстречу выскакивает всевозможный рабочий и черный люд, привлеченный барабанным боем.



Приближается торжественный поезд.



Шагов на тридцать опередивши его, бог знает зачем и для чего, ковыляет ,широко размахивая руками, полицейский солдат, каска от торопливости и ходьбы как-то комично сдвинулась у него набок, лицо выражает начальственную строгость и озабоченность: видно, что полицейский чувствует, будто и он тоже власть имущий, поэтому отгоняющим образом помахивает порою на встречную скучившую толпу и все ковыляет, все ковыляет так торопливо, словно чувствует, что спешит по необычайно важному делу.



Вот на статных и рослых конях, плавно покачиваясь, выступают жандармы с обнажпнными саблями, а за ними гарнизонный офицер и два барабанщика, которые на каждом перекрестке начирают выколачивать тот отвратительно десйтвующий на нервы бой, который обыкновенно раздается, когда расстреливают или вешают человека, или когда ведут его к позорному столбу на эшафоте. За барабанщиками- карп штыков, а по бокам процессии- опять-таки статные кони жандармов, и посреди этого конвоя медленно подвигается вперед, слегка покачиваясь в стороны, позорная колесница, на которой высоко утвержден дощатый черный помот, на помосте столб и скамейка, а на скамейке сидит человеческая фигура- затылком вперед- в черной шапочке и в безобразном сером армяке без воротника- для того, чтобы лицо было больше открыт
Страница 145 из 146 Следующая страница