Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 146

о, чтобы нельзя было как-нибудь спрятать хоть нижнюю часть его. Руки этой фигуры позади туловища прикручены назад, а на груди повешена черная доска с крупной белой надписью: "За покушение к убийству". За позорными дрогами едут два заплечные мастера: один- приземистый и молодой, другой- рыжебородый, высокий и плечистый,- оба в надлежащем костюме, приличном этому обстоятельству, и везут они с собою, для проформы, "скрипку"- узенькиы черный ящик, в котором хранится "инструмент", то есть казенные клейма с принадлежностью и ременные плети; за палачами едут- полифейский пристав, исполняющий казнь, и секретарь со стряпчим, а позади их- саященник в эпитрахили и скуфейке, с крестом в руке; и, наконец, все это шемтвие замыкается толпою любопытно глазеющего народа, который валом валит вслед колеснице и пшрывается во что бы то ни стало заглянуть в лицо преступнице, чтобы поглядеть, "какая такая она есть из себя-то".



Бросьте взгляд на физиономии этой бегущей толпы- и сколко различных оттенков мысли и чувства уловите вы в одном этом беглом обзоре! Тут найдется и тупое, овечье любопытство, и недоумело-запуганный страх, и своело рода фланерское равнодушие, и какой-то тоскливый болящий оттенок в движении глаз и личных мускулов, но более всего, как самое характерное проявление отношений толпы к преступнику, прочтете вы на лицах сострадающее, грустное, христиански-человеческое чувство. Попадется прохожий навстречу, взглянет, остановится, и как-то невольно вырывается бессознательный вопрос: "Что это такое?"



- Несчастную везут!- отвечают мимоходом в толпе- и прохожий набожно крестится , молясь и за несчастную, и за себя, и за всяку душу живую, чтобы господь помиловал и избавил от этой ужасной доли.



Не любит русский человек подобных церемоний.



Межзу тем тихо и долго тянется позорный путь осужденной, от Литовского замка до Конной площади, по которому надо проехать, с подобным триумфом, целые пять верст, а эти пять верст покажутся за целую вечность человеку, сидящему на высоком черном помосте, и проехать их надо по самым большим и людным улицам- от Офицерской, пересекая Вознесенский проспект, на Большую Мещанскую, оттуда пь Гороховой, затем на Загородный проспект и по Владимирской площади через Колокольную на Николаевскую, а там- вдоль Невского к Московской железной дороге, оттуда уже поезд заворачивает налево, по Лиговке, к своей конечной цели- на Конную площадь,- целые десять людных улиц, избранных для увеличения позора осужденного преступника.



Но на этой площади, покрытой народом, эшафота, на ней стоящего, не могла видеть Бероева: она сидела лицом назад- ради удовлетворения любопытства бегущей толпы.



Наконец поезд остановился посредине Конной. Два палача отвязали руки Бероевой и, сведя с помоста, ввели ее в каре военного конвоя, пред эшафот, окруженный с четырех сторон штыками, за которыми волновалась прихлынувшая толпа народа.



Секретарь в гражданском мундире выступил вперед и вынул из кармана свернутый лист бумаги.



- Слушай, на кра-ул!- раздалась воинская команда- и ружья конвоя отчетливо-резко звякнули в воздухе. Барабаны ударили "поход", и через минуту, когда замолк их грохот, до слуха толпы отрывочно стали долетать слова читаемой секретарем бумаги: "По указу... суд... за покушение к убийству... на основании статей... положили..." И далее- все, что обыкновенно читается в этих случаях.



- Слушай, нм пле-чо!- И священник в последний раз приблизился к Бероевой.



- Да благословит тебя бог и да дась тебе крепость и веру,- сказал он, осеняя ее крестом.- Теперь, умирая политическою смертью, ты окончательно уже разрываешь все узы с сим миром... Да благословит и направит тебя бог на путь истины в открывающейся ныне перед тобою жизни новой... Господь с тобью!



И, приложив к губам ее распятие, он отошел в сторону. Тогда два палача, в своих традиционных красных рубахах и в черных плисовых шароварах, с высокими сапогами, взяли осужденную под руки и по лестнице взвели ее на помост черного эшафота. Барабаны снова зарокотали ужасающий живую душу бой к экзекуции.



Толпа заколыхалась еще более, и еще слышнее пошел по ней какой-то смешанный, тысячеголосный гул.



Бероеву подвели к высокому черному столбу, продели ее руки в железные кольца, прикрепленные к этому столбу цепями, и, надвинув их до самых плеч, под мышки, оставили ее на позорном месте. Осужденная, слегка приподнятая этими кольцами кверху, как-то повисла всем телом у своего столба. Ветер слегка колыхал ее черное платье и полы серого армяка. Толпа уже в немом молчании глядела теперь на эту серую фигуру с доской на груди. Многие головы обнажились, многие руки поднялись к челу, творя крестное знамение. Эти люди молились за своего бижнего- за "несчастную", голова которой все время была поднята кверху, глаза тоже устремлены в пространство и пристально смотрели в летнее небо, слегка подернутое туманом, чтобы не видеть ни эшафота, ни толпы- свидетельницы позора, и никого и ничего в целом мире...



Но вот утренний луч солнца пробился на мгновение сквозь белесоватый туман, заиграл на прорезных крестах Знаменской церкви и ярко ударил в лицо осужденной.



Прошло минут около пяти- и голова ее бессильно-тихо опустилась на грудь и повисла у края доски с белою нвдписью.



Казалось, будто к позорному столбу привязана мертвая женщина.



В свежем и теплом воздухе далеко пронеслась густым своим звуком протяжная волна первого удара в колокол- у Знаменья заблаговестили к ранней обедне.



Вставало тихое, безмятежное летнее утро.



По прошествии десятиминутного срока акт политической смерти был исполнен. Уголовную преатупницу, Юлию Николаевну дочь Бероеву, сняли с эшафота. Военная команда после отбоя удалилась с площади, где остались одни полицейские и народ, не видя уже перед собою сдерживающего оплота, волнами отовсюду хлынул к арсетантке. На многих женских глазах виднелись слезы- и трудовые, убогие гривны да пятаки со всех сторон посыпаись к ногам Бероевой.



- Прими, Христа ради!.. Прими, несчастненькая!- то и дело слышались в толпе сочувственные, сострадающие восклицания. Кто находился ближе всех к осужденной, тот поднимал с земли эту мирскую лепту и старался всунуть то в руку, то в карман ей подобранные деньги; сама же Бероева стояла, поддерживаемая солдатом, смутнл сознавая окружающие предметы, в каком-то апатическом, бессильном состоянии, весьма близком к бесчувственности.



- Бог весть, может, еще и занапрасно, может, она и не виновата еще- всяко ведь бывает!- тглковали в народе.



- Надысь, сказывают, тоже одного безвинного наказали...



- Да уж теперчиа виновата ли, нет ли- дело поконченное.



- Не приведи господи!.. Сохрани и помилуй, заступница-матушка!- слышится слезно-сокрушенный бабий голос.



- А для ча ж не пороли ее?- раздается в другом конце голос мужской.



- Потому- благородная, андо быть,- откликаются ему.



- Да и слава богу... Что хорошо?.. Страсть ведь и глядеть на это, потому- человек ведь...



- Нет, ничево: мы привыкши к эфтим делам!..



- Привыкши!.. Да ты откелева?



- А здешние... Обыватели, значит, с самой с Конкой- тут и живем.



- Ну, это точно что... А мы- деревенские, так нам оно в диковину.



- По-настоящему, по-божескому, то есть, рассудить теперича, так хорошенькой душе и глядеть-то на это не сле бы, да уж так только, прости господи...



- Любопытно, Дарья Савельевна, очинно уж любопытственно!..



- Я доседова с самой Гороховой бежала все... думаешь себе- хоть грошик подать ей: со всяким ведь это может случиться.



- А из себя-то она какая хорошая- и смотреть-то жалость берет.



- Гей, ребята! Пойдем глядеть: палачей повели в кабак водку пить.



- Это уж завсегда палачам по положению, опосля эшафота... Пойдем, робя!



- Да чево там глядеть-то? Абнаковенно- пьют... Нешто, кабы самим хватить по-малости?..



- Эка, "чево"!.. Поглядим! Цаловальник с них и денег николи не берет!



- Зачем не брать?



- А так уж испокон веку ни один не возьмет- это верно! И как только выпьет палач, так он сейчас, вслед за ним, и посудину, и шкальчик об землю хрепнет, разобьет, значит, чтобы никто уж опосли из него и не пил боле. А ино даже так и в кабак не впустит, а возьмет, да вынесет к порогу- тут и пей себе!



- Это точно, потому как палач по начальству присягу такую дает, что от отца-матери отрицается, коли бы и их пороть- он все ж таки должон беспеременно- отказаться не моги!- и, значит, он от бога проклятой есть человек за это.



- Как же проклятой, коли ему от начальства приказано так?



- Приказано! Силой ведь никто в палачи не тянет. Разве уж коли сам человек добровольно пожелает тово, а насильно идти начальство не заставляет.



- Это уж самый что ни на есть анафема, значит: хуже последней собаки- почему что даже не каждый убивца-разбойник в палачи пойдет!



- А и достается же этим цаловальникам, коли ежели который попадет в их лапы- на кобылу!



- Еще бы не достаться! потому- злость...



И среди таких разговоров народ расходится в равные стороны.



Но замечательно нравственное отношение этого народа к палачу и преступнику: последний для него только "несчастный", за которого он молится и подает ему свои скудные гроши, тогда как о первом у него свои поверья имеются, и, кроме презрительной ненависти, он ничего к палачу не чувствует. Факт знаменательный и полный глубоко гуманного смысла: в этих поверьях, в этом битье стакана и посудины, в этом презрении к исполнителю кары, быть может, самым ярким образом выразилось отвращение народа нашего и к самой казни.



Потому что много страданий, много боли и крови лежит на его прошлом... Уж и без того преступник тяжким лишением прав и предстоящею каторгою несе
Страница 146 из 146 Следующая страница