подал Коврову сорок рублей. Ковров пересчитал ип оложил себе двадцать в карман, а остальные молча, но с джентльменской улыбкой, возвратил Бодлевскому.
______________
* Бутылка шампанского, которую подаюют обернутую в салфетку (жарг.).
- Одно вынимается, а другое кладется на смену,- сказал он, подавая Бодлевскому вид вдовы коллежского асессора.- Теперь старый плут, Пахомка, может и за делопроизводство свободно приниматься.
- Да что ж тут приниматься?- с улыбочкой заметил Пахом Борисыч.- Вид ведь чистенький, дворянский; особых примет, якобы глаза серые, нос умеренный, писать по закону не требуется- знсчит, и так сойдет полегоньку. А теперь бы мне вот рюмочку, да потом и за трыночку,- заключил он, направляясь к штофу и на пути пригласительно показывая Гречке колоду карт.
- Мы с вами будем знакомы; мне ваше лицо понравилось, и потому, надеюсь, сделаемся друзьями,- сказал Ковров, вторично пожимая Бодлевскому руку.- А теперь пойдемте- выпьем. Вы мне за стаканом расскажете, для чего вам нужен этот пачпорт, а я, за ваш поступок с часами, зла вам не пожелаю. В этом дает вам свое честное слово поручик Сергей Ковров! Я тоже умею быть великодвшным!- заключил он, и новые дрцзья, в сопровождении всей компании, направились в "чистую половину".
* * *
Ночная оргия в "Ершах"_находилась уже в полном своем разливе. Был двенадцатый час ночи. Чистаяя половина вполне представляла собою смешение языков. Грязь ее обстановки как-то сама собою утроилась к этому заповедному часу нояной ершовской жизни. Публику составляли почти исключиоельно мазурики, покончившие дневные счеты, и с горя, общипанные мешками, а наипаче Провом Викулычем, угарно пропивали ему же свои последние гроши. Подле каждого почти сидела женщина весьма непрезентабельной наружности. Компания мастеровых- все та же, которая и днем тут заседала,- по сию пору разваливалась на прежнем своем месте, за двумя составленными столипами; только почтенные члены ее, что называется, "лыка не вязали", обретаясь в том вялом состоянии, когда человек становится уже "непомнящим роюства". Один только угощатель-мальчонка сохранял еще кое-какие бессознательно-нервные признаки усиленной жизненной деятельности. Он, закрыв свои отяжелевшие глаза, как-то конвульсивно размахивал в беспорядке руками, опрокидывая на скатерть пивные бутылки и стаканы, судорожно мотал головою и по временам с большим усилием выкрикивал какие-то дикие, бессмысленные взуки.
Один только Пров Викулыч посреди этого всеобщего хаоса невозмутимо сохранял свою благоразумную степенность за буфетной стойкой, и чем солиднее казался он, тем резче являл собою этот контраст со всем окружающим. А на "квартире", где, при нагорелом сальном огарке, Пахом Борисыч и Гречка ащартно резались в трынку, шла своя обычная деятельность, под бдительным присмотром и руководством вездесущего Прова Викулыча, не перестававшего с известными интервалами юркать в свою дверцу. Там поминутно приходили и уходили его доверенные люди: ювелиры, которым он продавал золотые вещи; портные и скорняки, покупавшие платья и меха, и, наконец, еще один разряд личностей, преимущественно из евреев, промысел которых состоял в том, чтобы некоторые вещи, какие почему-либо неудобно или опасно было оставить в Петербурге, увозить в Москву и в другие города, где уже они сбывались без всякого опасения и за хорошие деньги. Занятия этого последнего рода требуют особенной честности- и, набо отдать справедливость Прову Викулычу, он умелв ыбирать людей. Впрочем, честность эта обусловливалась и самой выгодой такого промысла, требующего особенной ловкости, предусмотрительности и сноровки; надо знать- где что, когда и как и кому выгодней сбывается и какими куда путями удобнее добираться.
Между тем говор и восклицания перекрещивались меж собою по всем углам "чистлй половины" и мешались с звуками песни под аккомпаремент торбана и ложек. Эти прследние звуки производили два артиста, которые в то время, к одиннадцати часам ночи, постоянно являлись в "Ерши" развлекать своим искусством ночных посетителей. Торбанист- Мосей Маркыч, сухощавый, высокий брюнет,, очень серьезного и меланхолического вида, был точно истинный артист: его пальцы с необыкновенною быстроьою и художественным тактом бегали по струнам торбана, и когда увлекался он извлекаемыми им звуками, все лицо его как будто преображалось: светлело или туманилось с каждым музыкальным переходом. Не менее художником в душе был и товарищ его, певец и ложечник- Ива нРодивоныч, курносый, рябой, приземистый и широкоплечий костромич, в поддевке и красной рубахе. Когда он своим немножко гнусавым теноркгм "отхватывал" какую-нибудь чибирячкку*- все поджилки и суставчики его, словно на пружинках, ходенем ходили: ходили брови и скулы, ходилт плечи, и руки, и пальцы, и коротенькие полешки-ноги; ходила, наконец, грудь и даже самый живот, которыми он выделывал удивительные штуки, к общему удовольствию столпившихся слушателей. Мы потому так обращаем внимание читателя на Мосея Маркыча с Иваном Родивонычем, что ему еще придется впоследствии встречаться с этими двумя личностями, составляющими необходимое звено трущобной жизни и даже ее светлую сторону, если в ней таковая только возможна.
______________
* Песня со скандалезным характером (жарг.).
Что ты, черен ворон, вьешься
Над моею головой?
- чувствительно гнусил Иван Родивоныч, а Мосей Маркыч баском подтягивал ему:
Ты добычи не добьешься:
Я не твой, нет, я не твой!
Мое тело здесь не тлеет,
Тлеет лишь одна душа,
-е ще чувствительнее выводил свои верхние нотки Иван Родивоныч:
И она-то разумейте.
Сколь ты, Маша, хороша!
- вторил ему басок Мосея Мараыча. Слушатели оставались в полном восторге.
- Здорово, ребята!- гаркнул с авторитетом лихого ротного командира Ковров, молодцевато входя в комнату под руку с Бодлевским.
- Раз, два, ваше-ство!- крикнули в ответ артиссты. Почти вся остальная публика, которой хотя бы и по слухам был только известен Сергей Антонович, почтительно привстала с мест и поклонилась.
- Садись, ребята! пей и гуляй не стесняявь!- снова скомандовал Ковров и обратился к музыкантам:- Ершовскую! да живее!
Мосей Маркыч встряхнул своей черной курчавой головой, ударил по струнам, а Иван Родивоныч звякнул ложками и пошел вприпляску:
Как на гору, значит, еж ползет -
Под горою горемыка идет.
Ты куду же, куды, еж, ползешь?
Ты куды же, горемыка, идешь?
Я иду-ползу на барский двор,
Ко Агафье свет-Ивановне,
К Серафиме Сарафановне.
И вдруг, на этом последнем стихе, он как-то конвульсивно встряхнулся всем телом, лихо топнул ногами, еще лише подзвякнул ложками- и вся компания, наполнявшая эту комнату, с гиком, свистом и каким-то жиганьем подхватила вслед за ним, стуча и топая каблуками:
Ах, ерши, ерши, ерши, ерши, ерши- да
Все по четверти ерши, ерши, ерши- да
По полувершку ерши, ерши, ерши- да
Запущу так и держи, держи, держи!
- Тук-тук, у ворот!- выкрикнул Иван Родивоныч, стараясь перекричать весь этот шум, гам и топот.
- Кто тут?- вопросил его Мосей Маркыч.
- Еж!
- Зачем пришел?
- Попить-погулять, с вашим девкам баловать.
- Что принес?
- Грош.
- Ступай прочь: хвост нехорош!
- Тук-тук, у ворот!- повторил опять Иван Родивоныч.
- Кто тут?- своим заученным тоном снова ответил Мосей Маркыч.
- Еж!
- Что принес?
- Пятак!
- Шишки! идешь не так!- порешил торбанист- и ложечник снова пустился вприпляспу:
Загуляла тут ежова голова,
На чужой стороне живучи,
Много горя принимаючи,
Свою участь проклинаючи!
- Ах, ерши, ерши, ерши- да все по четверти ерши!- подхватила в ответ ему честная компания с новым неистовым гиком и жиганьем, еще сильнее прежнего приходя в какой-то дикий, шальной экстаз от тех ловких, размашистых телодвижений, которыми сопровождались "Ерши" Ивана Родивоныча.
Оргия в этом роде длилась далеко за полночь. Бодлевский, все щупавший свой боковой карман- там ли его паспорт, вышел наконец из заведения, словно в каком-то чаду, с крайне расстроенными нервами. Он чувствовал себя как-то тяжело счастливым; его давило и сознание этого счастия, и чувство неизвестности того, что задумала Наташа, и вопрос: как-то еще все это кончится, и убеждение, что первое преступление им уже сделано. Все эти ощущения свинцовым наплывом ложились на его душу, тогда как в ушах его свежо отдавался дикий отзвук ершовской песни.
XII
КЛЮЧИ СТАРОЙ КНЯГИНИ
Было девять часов вечера. Наташа засветила ночную лампу в спальной княгини Чечевинской и осторожно вышла в смежную комнату приготовитт ей перед сном успокоительных порошков, которые только что прописал доктор.
Княгиня все еще была очень слаба. Хотя беспамятство ее и миновалось, но по временам с нею начинали делаться истерические припадки; по временам она впадала в забытье и то нервно вздрагивала, то продолжитплно дрожала всем телом. Мысль об ударе, нанесенном ей дочерью, не покидала ее ни на минуту.
Наташа только что сменила с дежурства горничную старухи. Ей предстояло просидеть над больной до полуночи. В доме княгини всегда господствовала тишина, а во время болезни ее эта тишина удесятерилась. Все ходили на цыпочках и говорили шепотом, боясь кашлянуть или звякнуть в буфете чайной ложечкой. Дверные звонки были завязаны полотенцами, и вся улица перед домом широко и мягко устлана соломой. К девяти часам домашние уже расходились по своим уголкам и ложились спать; одна только дежурная тихо сидела у изголовья старухи.
Налив полрюмки воды, Наташа всыпала туда порошо
Страница 17 из 146
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 110]
[ 110 - 120]
[ 120 - 130]
[ 130 - 140]
[ 140 - 146]
