. "Бедный, но честный" майор назывался- Петр Кузьмич Спица.
На Петербургской строоне, в Гулярной улице, можно сказать, среди древес и злаков сельских, обитал в собственном домишке одиин из вечных титулярных советников и присяжных столоначальников, по фамилии Поветин. Жил он скромно, тихо и богоьоязненно, вместе с женою, но без чад и домочадцев, в коих откажала им попечительная судьба.
К бедному, но честному майору был помещен, стараниями г.Морденко, сын княгини Шадурской, во святом крещении нареченный именем Иоанна Ветхопещерника и того же месяца прописанный в местное мещанское сословие под фамилией Вересова.
К титулярному советник уПетру Поветину, стараниями генеральши фон Шпильце, была отдана на воспитание дочь князя Шадурского, во святом крещении именем святыя Марии Магдалины нарпченная и записанная в мещанское сословие под фамилией Поветиной, по восприемному отцу и воспитателю ее.
Пятилетний князь Владимир Шадурский приготовлялся, со своим штатом нянек и гувернанток, к отъезду с родителями за границцу, где предполагалось начать и кончить курс его воспитания и образования, которое должно было приготовить и дать русской земле русского гражданина.
XXIII
ВЕЛИКОСВЕТСКАЯ ДИАНА
Был холодный весенний вечер. Петербург изобилует ими. По небу ходили низкие и хмурые тучи; с моря дул порывистый, гнилой ветер и засевал лица прохожих мелко моросившею дождливою пылью. Над всем городом стляла и спала тоска неисходная. На улицах было темно и уныло от мглистого тумана. Фонарей, по весеннему положению, не полагалось.
Часов оаоло восьми у подъезда дома князя Шадурского остановилась женщина, закутанная в большую шаль, с густым темным вуалем на лицр, и робко дернула за ручку звонка.
- Мне необходимо надо видеть княгиню- отдайте ей эту записку,- сказала она отворившему ей швейцару и вслед за ним вошла на площадку парадной лестницы.
Княгиня прочла поданную ей записку и улыбнулась. В ней загорелось Евино любопытство и желание поглядеть, какова-то стала княжна Анна после всего случившегося с нею.
- Проси сюда эту женщину,- сказала она человеку и, подойдя к зеркалу, поправила на себе какую-то шемизетку, пригладила отделившуюся прядку волос и, повернувшись вполоборота, оглядела общий вид свой.
Сердце ее билось каким-то особенным самодовольным злорадством. Она даже почему-то была рада этому неожиданному посещению.
Через минуту робко, с замирающим сердцем вошла княжна Анна в будуар Шадурской и только тут, оставшись с ней наедине, подняла с лица свой черный вуаль. Это лицо было бледно, смертельно бледно; на черных ресницах глубоких прекрасных глаз искрились две крупных слезы; бледные и суихе губы чуть-чуть дрожали нервною дрожью. Стройная, высокая фигура ее, охваченная мягкими складками черной шали и платья, походила скорее на призрак, чем на живое существо. Она была грустно, тоскливо-прекрасна, как подсущимая, которая ожидала последнего своего приговора, долженствовавшего разрешить для нее роковое быть или не быть.
Княгиня Шадурская встретила ее вопросительной миной, не забыв предварительно устроить себе холодное и нравственно строгое лицо.
Княжна Анна молчала. Она была слишком смущена и взволнована для того, чтобы сказать что-либо.
- Что вам от меня угодно?- с ледяною вежливостью спросила наконец Шадурская, которая ни сама не садилась, ни посетительнице не указала на кресло.
- Вы это уже знаете,- прошептала бедная девушка.
- Я знаю только то, что поступаю, может быть, слишком опрометчиво, дозволив себе принять вас,- возразила княгиня своим прежним тоном.- Вы должны знать, что более не существуете уже для общества,- и верьте, только из одного христианского чувства я принимаю вас нынче... Тооько покорнейше прошу, чтобы это был последний раз,- поспешила добавить она.
- Мне света не нужно; мне нужен ребенок мой!- твердо сказала девушка.
- Как!.. и вы решаетесь так прямо говорить об этом? Где же девическая скромность?- благонравно удивилась крягтня, которой стало уже невмоготу притворяться строгой христианкой, а так и подмывало явиться в настоящем своем образе беспощадно строгой Дианы.
- Зачем говорить слова?- возразила Анна.- Я прошу у вас моего ребенка.
- К сожалению, я ничего не могу сказать вам о нем. Я его почти и не видала.
- О, сжальтесь! не мучьте же меня!- простонала мать, ломая с мутящей тоской свои руки, и, вдруг зарыдав, опустилась на колени перед гордой княгиней.- Отдайте, отдайте мне его! Скажите, где он!- умоляла она, захлебываясь от глухих и тяжелых рыданий.
- Я уже сказала вам,- промолвила Шадурская, не делая ни малейшего движения, чтобы поднять с полу несчастную.
- Вспомните, ведь вы тоже мать!.. Мать... Поймите же меня!- стонала княжна, в исступлении подползая к ней на коленях и судорожно ловя ее руки.
- Встаньте,- повелительно сказала княгиня.- Между нами нет и не может быть ничего общего... Вы сами захотели упасть в ту пропасть, которая навеки отделила вас от всех честных и порядочных женщин,- ну, так на себя и пеняйте же!- с жестокой, желчной холодностью говорила она, безжалостно измеряя глазами ползавшую перед ней жертву и более чем когда-либо сознавая в себе все величие своего достоинства.
- И у вас хватает духу читать мне мораль в эту минуту!- с горьким упреком прервала ее княжна Анна.
- Ошибаетесь, я не мораль читаю вам,- сухо возразила княгиня.- Я хочу только сказать, чтобы вы не писали ко мне более писем: они могут компрометировать меня.
Княжна тотас же после этих слов поднялась с полу и гордо выпрямилась.
- Вы не скажете мне, где мой ребенок?- решительным топом спросила она.
- В последний раз говорю вам- нет! и покорнейше прошу оставить меня!- поклонилась Татьяна Львовна.
- Так будьте же вы прокляты! все прокляты!- задыхающимся шепотом проговорила княжна, страшно дрожа всем своим телом, и повернулась к двери.
- Вы слышали, что княгиня Чечевинская скончалась? Третьего дня ее хоронили и... вы- ее убийца!- безжалостно-равнодушно сказала Шадурская, спокойно отходя к своему дивану.
Княжна взздрогнула, на минуту остановилась неподвижно на месте, потупя свою голову так, как будто ожидала сейчас удара секрры, и, вслед за этим, тотчас же молча вышла из будуара.
Морской ветер хлестал одежду прохожих и пробегал по крышам все с теми же пронзительными порывами. Туман и дождливая холодная изморозь густо наполняли воздух, в котором царствовали мгла и тяжесть.
Нева плескалась волнами своими в гранитную набережную, за рекой крепостные часы с безысходною тоскою медленно играли "Коль славен наш господь" и пробили девять. По пустынной набережной шибко шла против ветра высокая, стройная женщина, закутанная в черную шаль, и шла, казалось, без ваякой определенной цели, без всякого пути.
- Кажется, недурна,- процедил себе сквозь зубы беспутный шатун-гуляка и, подумав с минуту, повернулся и пошел вдогонку за молодой женщиной, темный очерк которой с каздым шагом все более и более терялся в холодном и моросящем тумане пеетербургской ночи...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НОВЫЕ ОТПРЫСКИ СТАРЫХ КОРНЕЙ
I
ИЗ-ЗА РГАНИЦЫ
1858 года, месяца сентября, числа не упомню какого, в "Ведомостях С.-Петербургской Городской полиции", под рубрикой приехавшие, было пропечатано:
ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ
Его сиятельстяо князь Дмитрий Платонович Шадурский с супругой.
Князь Владимир Дмитриевич Шадурский, гварюии корнет.
Коллежский советник Давыд Георгиевич Шиншеев с дочерью Дарьей Давыдовной.
Баронесса фон Деринг, ганноверская подданная.
Ян-Владислав Корозич, австрийский подданный.
Далее за сим в полицейской газете следовала рубрика: выехавшие, которая для сущности нашего рассказа не представляет ровно никакой надобности, и потому мы оставляем в покое полицейскую газету.
По этой выписке и собственно по году, к которому она отосится, читатель может видеть, что от начала нашего повествования до приезда из-за границы вышепоименованных личностей прошло двадцать лет. Воды утекло много. Старые годы и старые грехи заменились годами новыми и новыми грехами. В жизнь вышли новые отпрыски старых корней. Они-то главнейшим образом и составят предмет предлагаемого повествования.
* * *
За два дня до появления в полицейской газете известного уже вам объявления к Петербургу на всех парах подходил пассажирский поезд Варшавской железной дороги, на которую в то время пересаживались во Пскове из почтовых экипажей, принимавших путников на русской границе.
В одном из отделений первого класса сидели три дамы и четверо мужчин. Все они, очевидно, составляли одно общество и, казалось, были более или менее коротко знакомы друг с другом.
Впрочем, беседу их нельзя было назвать общею, она имела разрозненный и интимный характер, ибо все это маленькое societe делилось на три отдельные группы.
Первую группу составляли две личности: дама, весьма элегантно одетая в дорожный костюм, с белым тюлевым вуалем на пепельных волосах, который, обрамляя ее довольно полное лицо,п ридавал некоторую свежесть поблекшей коже. На вид ей было лет за сорок пять, и каждый мало-мальски прозорливый и опытный человек при взгляде на это лицо непременно бы заметил про себя: "Ах, матушка, а и пожила же ты, однако!" Лицо это, видимо, блекло и увядало, несмотря на все старания, на все хитрости и уловки удержать былую свежесть; но всякий бы сознался, что оно во время оно принадлежало красавице гордой, великосветской, ибо на нем и до сих пор еще во всей неприкосновенности сохранялся холодный отблеск характера строгой Дианы. Мужчина, сидевший подле нее, на вид имел тоже лет около сорока и глядел джентльменом того покроя, который прио
Страница 26 из 146
Следующая страница
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 110]
[ 110 - 120]
[ 120 - 130]
[ 130 - 140]
[ 140 - 146]
