Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 3

чем, книга ведь не предназначается к чтению в пансионах и институтах для благородных девиц. В этом случае я могу ответить только словами покойного Помяловского: "Если читатель слаб на нервы и в литературе ищет развлечения и элегантных образов, то пусть он не читает мод книгу. Доктор изучает гангрену, определяет вкусы самых мерзких продуктов природы, живет среди трупов, однако его никто не называет циником; стряпчий входит во все тюрьмы, видит преступников по всем пунктас нравственности: отцеубийц, братоубийц, детоубийц, воров, подделывателей фальшивых бумаг и т.п. личностей, изучает их душу, проникает в самый центр разложения нравственности чееловеческой, однако и его никто не называет циником, а говорят, что он служит человечеству; сяященник часто поставлен в необходимость выслушивать ужасающую исповедь людей, желающих примириться с совестью, но и он не циник. Позвольте же и писателю принять участие в этой же самой работе и таким образом обратить внимание общества на ту массу разврата, безнадежной бедности и невежества, которая накопилась в недрах его". Слова уважаемого мною писателя пусть служат моим ответом и оправданием в глазах читателя элегантно-слабонервного; если же таковой сим не удовлетворится, то может на этих же страницах покончить чтение моего романа- и я, в таком случае, только почту своим долгом извиниться перед ним в том, что утруждал его прочтеием этого несколько длинного предисловия.



Всеволод Крестовский



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



СТАРЫЕ ГОДЫ И СТАРЫЕ ГРЕХИ



I



КОРЗИНКА С ЦВЕТАМИ



5 мая 1838 года, часов около девяти утра, у подъезда дома князя Шадурского остановилась молодая женщина и дернула за ручку звонка. Судя по ее наружности и костюму, в ней нетрудно было узнать горничную из порядочного дома. Она бережно держала в руках корзинку, покрытую широким листом белой бумаги и перевязанную вдоль и поперек широкою ртзовою лентою. Из-под бумаги пробивались свежие и душистые цветы.



Через минуту в двери щелкнул замок, и на пороге появился толстый швейцар, в утреннем дезабилье, с половою щеткою в руках, и, увидя совершенно незнакомую женщину, спросил весьма нелюбезным тоном:



- Кого надо?



Женщина слегка изменилась в лице и, торопливо отдавая корзинку, пиоговорила слегка дрожащим и будто тревожным голосом:



- Передайте князю и княгине... тту цветы... Скажите, что от бельгийского консула... Приказали кланяться и отдать...



- Ладно, будет отдано!- ответил швейцар уже менее суровым тоном (вероятно, слова "от бельгийского консула" были тому причиной) и, приняв с рук на руки корзинку, скрылся за захлопнувшейся стеклянной дверью.



Женщина опрометью бросилась бежать до первого попавшегося извозчика, прыгнула, не торгуясь, в дрожки и быстро исчезла за углом улицы.



Швейцар, в ожидании пробуждения своих госплд, поставил корзинку на массивную, резную дубовую скамейку, служившую необходимым дополнением к великолепным сеням с мраморными колоннами княжеского дома, и принялся за свою утреннюю работу- подметать гранитный мозаичный пол.



Вдруг, через несколько времени, в сенях, неизвестно откуда, послышался слабый крик младенца. Швейцар был очень изулен этим совершенно необычайным обстоятельством и стал прислушиваться. Крик повторился еще, и на этот раз уже совершенно явственно из принесенной корзинки.



- Вот-те и бельгийский консул!.. Эко дело какое!- пробурчал себе под нос маститый привратник и тотчас же бросился на улицу, вдогонку за неизвестной женщиной. Но это была уже совершенно тщетная попытка, так как той и след давным-давно простыл. В раздумье о случившейся "оказии", потряхивая головою и разводя руками, возвратилмя он в свои сени и, поднявшись вверх по роскошной лестнице, кликнул, с подобающей таинственностью, княжеского камердинера и камеристку княгини.



Все втроем остановились они перед таинственной корзинкой, но никто из них не осмелился дотронуться и раскрыть ее- "на барское-де имя прислано", и потому на тройственном совете своем положили они- доложить обо всем немедленно же господа.



Камердинер направился на половину князя, а камеристка в спальню княгини.



- Ваше сиятельство!.. а ваше сиятельство! Бог милости прислал...



- А?.. что?..- пробтрмотал князь спросонок.



- Бог милости прислал вашему сиятельству,- почтительнейше повторил камердинер.



- Какой милости?



- Корзинку с цветами-с...



- Что ты врешь? какую корзинку?



- От бельгийского консула.... приказали кланяться и отдать вашему сиятельству.



- От какого бельгийского консула?- в недоумении допытывал князь, протирая заспанные глаза.- Что это, ты пьян, что ли?



- Никак нет, ваше сиятельство, а толькт я докладываю, что от бельгийского консула... бог милостью посетил... корзинка с цветами...



Князь Шадурский глядел во все глаза на своего камердинера и только пожимал плечами.



- Да объяснись ты, братец, по-человечески. В чем дело?



- Младенец-с...



- Какой младенец?



- Надо полагать, подкидыш... В корзинке этой самой положен... Мы без вашего сиятельства не осмелились...



- А!..- произнес князь Шадурский, и личные мускулы его как-то кисло передернуло от заметного неудовольствия. Князь понимал и догадывался о том, чего не понимал и не мог догадаться его камердинер.



- Княгиня знает?- торопливо и озабоченно спросил он, подымаясь с постели.



- Мамзель Фани пошла докладывать их сиятельству.



- А!..- и лицо князя опять передернуло.



Когда камеристка доложила о случившемся княгине, то княгиня ничего не сказала ей на это, и только как-то саркастически и коварно улыбнулась, но так легко, что эту улыбку почти невозможно было подметить... Казалось, что княгиня, подобно князю, понимала и догадывалась о том, чего не понимала ее горничная, и нельзя сказать, чтоб супруги остались особенно довольны посетившей их божией милостью.



- Поздравляю вас, князь, с приращением вашего семейства,- сказала княгиня при входе мужа в ее будуар, и сказала это так мило и любезно, что все колкие шпильки произнесенной ею фразы показались Шадурскому втрое колючее, так что он, закусив от досады нижнюю губу, процедил ей в ответ сквозь зубы весьма сухим и холодным тоном:



- Мне кажется, что это относится столько же и к вам, сколько ко мне... Корзинка прислана на наше общее имя.



- Я, по крайней мере, нисколько не виновата в этом,- столь же колко и как бы про себя заметила княгиня.



Шадурский пристально и сухо посмотрел ей прямо в глаза.



- В этом- да, нисколько! но в другом...- произнес князь с немалою выразительностью и остановился.



- В чем другом?- с живостью перебила его жена,- в чем?..



- Вы сами очень хорошо понимаете, о чем я говорю; так не заставляйте же меня хоть ради приличия называть вещи настоящими их именами!- сказал, он, не сводя глаз с лица жены, и потом добавил:- Пять мевяцев назад меня не было в Петербурге... Да, потом, вы очень хорошо должны помнить, что три месяца я один без вас прожил в деревне.



Княгиня смутилась и покраснела. Теперь ей, в свою очередь, пришлось глотать мужнины шпильки. Она сидела на каленых угольях и, видимо, искала случаы дать другое направление разговору.



- А где же корзинка однако? что это ее не несут?- сказала она, озабоченно поднимаясь с места.



Корзинка была внесена камеристкою в комнату. Княгиня сама развязала узлы розовой ленты и приподняла лист белой бумаги.



Все втроем с любопытством наклонились над корзинкою. Там, среди цветов, лежала девочка, родившаяся, по-видимому, дня два-три назад. На ней были надеты сорочка тончайшего батиста и чепчик, отороченный настоящими кружевами. Лежала она, со всех сторон, как пухом, обложенная белою и теплою ватой. При ней находилась записка, весьма лаконического содержания: "Родилась второго мая. Еще не крещена",- и только. Склон букв ложился в левую сторону, очевидно, для того, чтоб нельзя было узнать, чья рука писала записку. По всей обстановке этой корзинки можно было предположить, что дитя принадлежало не совсем бедной матери и что, значит, не голод и нищета, а другие, неизвестные причины заставили ее расстаться с своим ребенком.



Подкидыш немедленно же был сдан на руеи камеристке, до приискания ему более определегного положения, и унесен из будуара княгини, которая опять осталась с глазу на глаз со своим мужем. Несколько времени оба молчали. Видно было, что и тот и другая крепко задумались о чем-то в эту критическую минуту.



Княгиня первая прервала неловкое молчание.



- Что же вы намерены делать с этим ребенком?- спросила она.- Ведь, кажется, надт объявить, что ли, кому-то об этом.



- Вздор!.. Никому ничего объявлять не надо, а надо просто...- и князь опять остановился и задумался.



- Что же надо?- переспросила его жена.



- Надо нам объясниться с вами!- наконец выговорил он, собравшись с силами.



- Извольте; я готова...



- Дело вот в чем,- начал князь, как бы приискивая более удобные, подходящие выражения,- дело вот в чем: у нас с вами, княгиня, есть наш собственный сын и наследник моего имени- князь Владимир Шадурский, и потому... я не желаю, чтобы в доме нашем находились и воспитывались, рядом с нашим сыном, какие бы то ни было посторонние дети. Вполне ли вы меня понимаете?- спросил он, придавая как бы особенное значеине этому последнему вопросу.



Княгиня потуптла глаза и утвердительно кивнула головою.



- Не угодно ли вам будет отправиться за границу?- как бы неожиданно и бесцельно спросил он.



- Пожалуй... я подумаю...



- То-то, подумайте... А об участи этого подкидыша вы не беспокойтесь,- добавил он, вставая и выходя из комнаты.- Я сделаю для него все, что могу.



II



МАТЬ

Страница 3 из 146 Следующая страница