Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 37

ксандре Пахомовне с отчетом о своих действиях, неукоснительно забегал в цирюльню, где приказывал брить свою бороду, уснащать гонруазом усы и покруче завивать коками свои белобрысые волосы. Разноцветные галстуки также стали принадлежностью его костюма. Словом сказать, грязненький Иван Иванович Зеленьков преобиазовался в совершенного сердцееда ради курносой девушки Груши.



Однажды утром о встретился с нею в мелочной лавочке и сказал с поклонцем:



- Послушайте, Аграфена Степановна, как я собственно желаю решить судьбу насчет своего сердца, так не побрезгуйте нониче ко мне на чашку кофию- притом же моя тетенька будут.



- Очинно приятно,- отвечала Груша и обещала быть беспременно.



Когда к шести часам вечера она вошла к господину Зеленькову, комната его уже представляла вполне праздничный вид. На окошке не валялось ни сальных огарков, ни оторванных оловянных пуговок, ни сапожной щетки, ни даже полштофов,- все это было выметено, вычищено и запрятано куда-то. Перед высокоспинным волосяным диваном стоял покрытый расписной салфеткой стол; на столе- самовар с кофейником, сдобные булки с сухарями, селедка и огурцы с копченой колбасой, пряники и орехи с малиновым вареньем. Все это было разложено на тарелках, между которыми возвышалиь штоф и бутылка.



На диване восседала Александра Пахомовна, одетая скромнее обыкновенного, хотя и с неизменной папироской в зубах. Иван Иванович почтительно сгиббался перед нею на стуле, уткнув между колен свои сложенные пальцы.



- Вот-с, тетенька, и они-с! позвольте рекомендовать,- с торопливою развязностью вскочил он при входе Груши.



- Честь имею представить,- продолжал Зеленьков, расшаркиваясь и размахивая руками,- Аграфена Степановна, очень хорошие девицы, а это- моя тетенька!



Тетенька с величественной важностью поклонилась Аграфене Степановне, а Аграфена Степановна очень сконфузилась и не знала, как сесть и куда девать свои руки.



- Садитесь, пожалуйста! без церемонии!- шаркал и лебезил Иван Иванович.- Чем угощать прикажете? Тут всяких питаньев наставлено,- кушайте--с!



Обе гостьи тяжело откланивались, но к питаниям не прикасались.



- Тетенька-с!.. Аграфена Степановна! Сладкой водки не прикажете ли-с, али тенерифцу? Выкушайте рюмочку, это ведь легонькое, самое дамское!



Гостьи жеманно отказываются; Иван Иванович, однако, не отстает, атакуя их с новою силой, и наконец побеждает: гостьи выкушали по рюмке сладкой водки и посмаковали тенерифцу.



- Ах!.. ах, разлюбезное это дело!- восторженно умиряется, и сам не зная чему, Иван Иванович, причем егозит на стуле, всплескивает руками и щелит свои и без того узкие масляно-бегающие глазки.



- Нет, черт возьми!- вскакивает он с места и, схватив со стула гитару, запевает разбито-сладостным тенорком, со своими ужимками:



И вы, ды-рузья, моей красотки



Не встречали ль где порой?



В целым нашим околотки



Нет красоттчки такой!



Эта девушка-шалунья,



Эфто Грунюшка-игрунья -



Только юбка за душой!



Тетенька сосредоточенно курит папироску, пуская дым через ноздри; Аграфена Степановна конфузится и краснеет, а Иван Иванович снова уже швырнул над иван гитару и в каком-то экстазе, ударяя себя кулаком в перси, говорит:



- Тетенька! распропащий я человек, потому- круглый сирота! И при моем сиротстве горькием, только вы одни у меня и остались... Добродетельная, можно сказать, сродственница! Хоша я и при своем капитале, однакоже проживаю в уединении. Только и услады одной, что чижа вот с клеткой купил, и преотменно, я вам скажу, поет, бестия, индт все уши прожужжит! Одначе ж он не человек, а как есть по всему чиж, так и выходит глупая он птица; а мне, при таком моем чувствии к коммерческим оборотам, требуетца теперича подругу. Правильно ли я полагаю, Аграфена Степановна?



Аграфена Степановна потупилась, покраснев еще более прежнего. Тетенька ободрительно улыбнулась и с важностью приступила к расспросам:



- Вы, значит, здесь в услужении проживаете, при своех господах?



- По наймам... внизу тут- у Бероевых,- ответила Груша, кое-как оправляясь от смущения и радуясь, что настал разговор посторонний.



- По наймам?.. Так-с. А сколько жалованья вам кладут они?



- Три рубля в месяц даа полтину на горячее. Только двое прислуги: куфарка да я при барыне и при детчх.



- Так-м. Стало быть, господа-то небогатые?



- Где уж там богатые! Живут себе помаленьку.



- И большое семейство?



- Нет, не так-оо: сам хозяио, да жена при нем, да двое детей: мальчик и девочка.



- Значит, четверо. А сам-то- в чиновниках али так где служит?



- Он, этта, сказывали, по золотой части какой-то у Шиншеева,- богач-то, знаете?



- Слыхала. Так это, стало быть, место доходное?



- Уж Христос их знает! Слышала я точно, что другие больно уж наживаются, а он- нет; одним жалованьем доволен. И притом же должность его такая, что на месте не живет, а побудет, сколько месяцев придеися, здесь с семейством, а там и ушлют в Сибирь на полгода и больше случается. Вот и теперь уехамши, недель с пять уж есть. Барыня-то одна осталась.



- Гм... А может, он и получает какие доходы, да куда-нибудь на сторону их относит?- с подозрительно-лукавою миной спросила тетенька.



- Ах, нет, как можно!- совестливо вступилась Груша.- Он всякую копейку, что только добудет, все в семейство несет, даже и оттуда, из Сибири-то, присылает. Нет, для семейства он завсегда большой попечитель.



- Ну, а как живут-то, не ругаются?



- Ой, что вы! душа в душу живут. Вот уже шесть годов они женаты, да я пятый год при них служу, так верите ли богу- ни разу тоись не побранилися между собою; а чтобы это ссоры, неудовольствия какого- и в помине нет! Оченно любят друг дружку, уж так-то любят- на редкость, со стороны смотреть приятно. И такой-то у них мир да тишина, что вовек, кажися, не отойду от места. И мать такая хорошая она; деток своих до смерти любит; обоих сама выкормила.



- А может, так, одно притворство?- попыталась тетенька смутить рассказчицу.- Может, у нее какие ни на есть амуры на стороне заведены! Ведь тут у нас это не на редкость бывает!



- Ну, уж нет!- с гордым достоинством, горячо перебила Груша.- Может, у других где- оно и так, а у нас не водится! Наша-то без мужа ровно монашенка живет, все с детьми занимается, сама обшивает их да учит шутём в книжку читать, и коли куда погулять выйти, так все с детьми же. Нет, уж такой-то домоседки поискать другой! Вон, этта, как-то бал ономнясь у Шиншеева был. Так что ж бы вы думали? Муж еле-еле упросил поехать, а то сама и слышать не хотела: что, говорит, там делать мне? А не ехать тоже нельзя, потому- сам Шиншеев просить приезжал.



- Что ж, разве она образованности не имеет, если ехать не хотела?- опять ввернула тетенька свое замечание.



- Нет, она оченно, можно сказать, образованная,- оступилась Груша,- все в книжку читает и на фортепьяне до жалости хорошо играть умеет и на всяких языках доподлинно может,- это сама я слышала. А тольао не любит этого, балов-то. Она, чу, сама барского рода, у родитеев жила в Москве, да родители разорились, в бедности живут, так они теперича с мужем, при всех недостатках, от скбя урывают да им помощь оказывают.



- Что ж, это хорошо,- похвалила тетенька, затягиваясь папиорской.- А почему это сам Шиншеев приезжал к ним звать-то?- продолжала она.- Уж он, верно, даром, для блезиру, не позовет ведь служащего, потому какая ему компания служащий?



Груша на минуту раздумчиво остановилась.



- Верно, уж он это неспроста! не ухаживает ли он за самой-то, подарков каких, гляди, не делает лт тайком от мужа-то?- допытывала Александра Пахомовна.



Груша опять подумала.



- Это было,- утвердительно сказала она.- Шиншеев-то больше норовил приезжать к нашей без мужжа. Приедет, бывало, детям игрушек, конфет навезет; а она, моя голубушка, сидит, словно в воду опущенная. Раз я-таки подслушала, гиешным делом: сидит, этта, он у нее да и говорит: "Хорошо будет, и мужу вашему хорошо; а теперь, хоша он и честный человек, а вы в бедности живете; лучше, говорит, в богатстве жить". Так она индо побледнела вся, затряслася, сама чуть не падает, и уйти его попросила. Всю-то ночь потом проплакала, так что просто сердце изныло, на нее глядючи. Он ей опосле этого браслетку прислал золотую, с каменьем разным- так что ж бы вы думали, моя матушка? Назад ведь ему отослала: я сама и относила ведь! Право!..



- Стало быть, она дура, коли от фортуны своей отказывается,- солидно и с сознанием полной своей правоты заметила тетенька.



- Нет, не дура,- возразила девушка,- а только в законе жить хочет да Егора Егорыча своего любит, только и всего. А мужу про Шиншеева не сказала,- продолжала Груша,- потому- горячий он человек и мог бы места своего решитьсф. Отчего ей и труднее, что все самп в себе переносит. Вот и теперь: тоскует, сердечная.



- К чему же тосковать-то?- апатично спросила Александра Пахомовна, наливая кофе.



- Как к чему, дорогая моя! Шуточное ли дело теперича, нужда какая!.. Должишки у них есть,- ну, платят по малости; в Москву тоже посылают, самим жить надо. Егор-то Егорыч теперь уехал, колда-то еще пришлет денег, богу известно, а ей ведь всего пятьдесят руюлей оставил; выслать обещался, да вот и не пишет ничего, а она убивается- уж не случилось ли чего с ним недоброго?



- Ну, у Шиншеева бы спросила,- посоветовала тетенька.



- Да, легко сказать-то, у Шиншеева!- возразила Груня.- У нрго уж и так они сколько жалованья-то вперед забрали- чай, отслуживать надо! А спросить еще совестится, особливо знамши то, как приставал-то он. Да и скареда же человек-то!- с негодованием воскликнула девушка.- Сперва, этта, давал-давал деньги, а теперь и
Страница 37 из 146 Следующая страница