Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 4

Проскакав по выбоинам петербургской мостовой со всею возможною скоростью, на какую только способна полузаморенная извозчичья кляча, дрожки повернули в более глухую часть города и остановились в малолюдном Свечном переулке, перед небольшим деревянным домом. Сидевшая в них женщина поспешно и не разбирая сунула в руку извозчика какую-то ассигнацию, причем тот не преминул ввернуть обычное: "Маловато!.. на чаек бы надо". Еще поспешнее соскочила она с дрожек и, тревожно оглядываясь назад и по сторонам- словно боясь погони,- скрылась в низенькой калитке деревяного дома.



Пробежав через дворик по настланным, ради грязи, доскам, она остановилась у небольшого флигелька, на стене которого была прибита скроманя вывеска с надписью: "Hebamme- повивальная бабка", и осторожно постучалась в дверь. К ней вышла женщина чистоплотно-немецкой наружности, в белом чепце и любопытно, чуть не к самому носу, подставила ей, с вопросом, свою востренькую физиономию.



- Что, спит?.. Можно войти?- шепотом спросила ее приехавшая, хотя этот шепот ровно ни к чему не был тут нужен.



- Нет, не сиит, все вкс дожидается,- отвечала ей, также шепотом, немка.- Слава богу, что скоро приехали, а то я уже за нее боялась: очень много уж она беспокоилась...



Отворив осторожно дверь, женщина на цыпочках вошла в темную комнату больной. При виде ее больная с нетерпением приподнялась на подушках и с жадным ожиданием, пытливо вперила в нее свои черные, выразительные глаза.



- Ну что, Наташа?- с замиранием сердца спросила она.- Снесла?



- Ничего, слава богу, все хорошо... ничего... Снеса и отдала.



- Взяли они?- с возрастающим нетерпением допрашивала больная.



- Надо полагать, что взяли... Не выкинуть же младенца на улицу,- как-то деревянно рассудила в успокоительном тоне Наташа.



- Слава тебе господи!- с восторгом прошептала больная, и слезы закапали из ее прекрасных глаз.



- Что же вы плачете? Ведь все, слава тебе господи, удалось как не надо быть лучше!- утешала ее, между тем, Наташа, стараясь показать участие, в котором, однако, более проницательный человек мог бы подметить все ту же деревянную подкладку не то что равнодушия, а какого-то скрытого недоброжелательства.



- Я не от горя, Наташа; я от радости. Я теперь почти совсем ведь счастлива... Ведь, понимаешь ли ты, я могу, буду у них видаьт ее... хоть издали, хоть как чужую, а все-таки видеть, знать... ведь все же лучше, чем совсем не видать-то!.. Что делать!..



Наташа равнодушно, как совершенно посторонний человек, слушала эту исповедь больнтй, полную и радости, и надежд, и грусти.



- Ну, а что там... у нас, дома? Не слыхала ты?- неожиданно спросила больная после минутного раздумья.



- Ничего... все, кажись, пока спокойно,- ответила с маленькой запинкой Наташа, с запинкой потому, что на самом деле было далеко не спокойно.- Да вы не тревожьтесь,- прибавила она,- авось, бог даст, все как-нибудь обойдется.



Больная раздумчиво покачала головой.



- Едва ли, Натада!.. не верится мне что-то!- со вздохом сказала она.- Уж где там обойтись!.. Мне, верно, на роду написано не знать ни покоя, ни счастья... Вот и ребенок мой в мае родился- верно, тоже весь век будет маяться, бедняжка...



- Это все одни пустяки; так только... старые люди занимаются- болтают. А то вот увидите, все перемелется- мука будет,- рассеянно заметила Наташа, как человек, которого занимают совсем посторонние и давно уже преследующие его скрытые помыслы.



Больная сначала закрыла глаза ладонями и потом махнула рукой, сделав головою такое движение, как словно хотела бы отогнать преследующую ее мысль.



- Ну, что думать об этом?..- сказала она, стараясь обмануть самое себя как бы беззаботностью и равнодушием.- Умела сделать грех, умей и нести его!.. А вот что-то он не едет? И не пишет ничего...



- Авось, нынче заедет... Нынче-то уж, кажись бы, наверное должен был заехать!



- Да что ж он до сих-то пор ждал? зачем он до сих пор нр приезжал ни разу?.. Вежь вот уж третий день сегодня, как я здесь!.. Ведь я писала ему... Он знает!- с тоскливым и недоумевающим укором спрашивала больная свою горничную, словно бы та могла ей дать какой-либо ответ на это и разрешить ее сомнения.



- Нет, уж после сегодняшнего- непременно приедет!- утешала Наташа тоном очень искусно подделанного участия.



- Дай-то бог, дай-то бог!- отвечала больная все с тем же недоверчивым покачиванием головы.- Грустно мне без него, Наташа, очент грустно!.. И что я за сумасшедшая!- продолжала она минуту спустя как бы сама с собой.- И за что я только так полюбила его! Как ведь полюбила-то! все позабыла, на все решилася!.. И за что све это?- сама не знаю... Так, как ты думаешь, Наташа, приедет?- неожиданно добавилк она.



- Непременно приедет! Вот подождите, увидите сами!



- Ну, буду ждать!



Но больная тщетно прождала целый день: он не приезжал. Она мучилась, теряясь в догадках, и, конечно, всем этим страшно вредила своему положению. Наконец, к вечеру она получила письмо. От кого?- это была для нее совершенная неожиданность.



III



ТАЙНЫЙ ПРИЮТ



За три дня до описанного нами происшествия с корзинкой в кабинет старой княгини Чечевинской, одетой в траур по мужу, вошла ее дочь, княжна Анна, что вызвало на лице старухи знаки видимого неудовольствия: она терпеть не могла, чтобы кто-либо неожиданно прерывал мирное течение ее занятий. Это было утром, часов около двенадцати. Занятия старой княгини по утрам состояли в проверке приходо-расходных книг и расчетов, в перечислении наличных денег и т.п. Княгиня- если взглянуть на нее с оборотной стороны медали, то есть с той, которая, будучи сокровенной принадлежностью души, ускользает или умеет прятаться от постороннего светского глаза,- была то, что называется кулак-баба, да притом и просто-так исрабжена от матери-натуры достаточною долею скупости. Под старость, и особенно с тех пор, как покойный князь Чечевинский растратил, и растратил, по мнению княгини, самым эксцентричным образом, больше чем две трети своего состояния, эти качества в ней усилились весьма заметно. Но предаваться им она любила келейно, в кабинете, без помехи чьих бы то ни было посторонних глаз,- она старалась, чтоб не заметили ее наклонности,- и потому неудивительно, если неожиданный приход дочери вызвал на ее лице оттенок неудовольствия.



- Что тебе,- зачем ты меня беспокоишь? Ты знаешь, что я этого не люблю...- проговорила она, подвиоая на лоб очки и поспешно закрыв расчетную книгу.



- Я к вам... мне надо...



- Что тебе надо?.. Ничего не надо!.. от вас только одно беспокойство...



Старухе, видимо, хотелось поскорее избавиться от постороннего лица.



- Я получила записку от Зины. Она просит меня приехать,- ответила княжна, с трудом скрывая в лице невольные знаки какой-то страшной внутренней боли.



- Зачем это?..- возразила старуха.- Ведь они всем семейством, кажется, хотели быть к нам нынче вечером,- разве ты забыла?



- Я знаю... Но она пишет, чтоб я приезжала к ним с утра, а потом все вместе и будем к вечеру... Она очень просит- ей что-то очень нужно...



- Пуустяки какие-нибудь!.. Закладывать экипаж, беспокоить лююдей и лошадей понапрасну- и все из-за пустяков! Как будто нельзя обождать...



- Я пешком пройду...



- Этого только и недоставало! Пешком... очень хорошо!.. Все-таки... человека беспокоить- ливрею надевать... Да куда тебе ехать? взгляни, бога ради, на тебе лица нет- так ты бледна,- прибавила она, взглянув на лицо девушки, которое действительно сквозило страшною болезненною бледностью...



- У меня голова болит немного... На воздух выйду, так и пройдет.



- Ну, хорошо, хорошо, только не беспокой меня пожалуйста; у меня бездна дел... Прикажи человеку проводить себя.



- Меня моя горничная проводит.



- Это еще что за новости? Что ты чиновница, что ли?



- Да она у меня отпросилась сегодня на целый день, так ей все равно... а человека что же беспокоить,- возразила княжна, стараясь последним своим замечанием подделаться в такт матери.



- Скажите, как велико беспокойство!.. Вздор, прикажи человеку. Ты уже одета?- спросила она, оглядывая платье дочери.- Могла бы одеть попроще что-нибудь- хоть старое траурное платье; утром ведь не к чему. (Это был тоже голос скупости.)



- На мне и то довольно простое платье,- возразила дочь.



- Ну это хорошо... бережливость никогда не мешает,- продолжая оглядывать княжну, заметила старуха.- Что это оно на тебе как будто дурно сидит?



- Нет, ничего... это вам так кажется...



- В талии как быдто... что-то неловко!..



- Нет, ничего... я в корсете... оно сидит как нельзя лучше.



Талияя княжны, действительно, донельзя была перетянута корсетом.



- Ну, хорошо, хорошо! только оставь меня, не мешай мне, пожалуйста,- поспешила отделаться старуха и по уходе дочери сейчас же опять принялась за работу.



Вернувшись к себе в кшмнату, княжна в изнеможении опустилась в кресло.



- Ну что?.. как?- спросила поджидавшая ее тут горничная.



- Приказала проводить человеку... Что делать с этим, уж я и не знаю!..- через силу отвечала княжна, очевидно подавленная каким-то большим горем.



- Ну это еще ничего... Я пойду прикажу Петру... этот мой- не выдаст! Уж я обделаю, вы не беспокойтесь!



- Только как я пойду?.. Мне кажется, я не в силах...- с отчаянием проговорила княжна.



- Ничего, до кареты-то дойдем!- ободряла ее горничная.- Вы не сидите только, а сткрайтесь ходить полегоньку: ходить-то лучше, сказывают.



И она шмыгнула из комнаты отдать Петру приказание княгини.



Через десять минут княжна Чечевинская вышла на улицу в сопровождении ливрейного лакея.

Страница 4 из 146 Следующая страница