Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 43

некоторых из русских барынь.



XIV



НАЗИДАТЕЛЬНЫЕ БЕСЕДЫ



Pere Вильмен хотя избрал себе для виду, так сказать, официально, скромную келию в одном из тех мест, где обыкновенно останавливается приезжее католическое духовенство, однако секретным образом предпочел нанять для себя, вместе со своим слугой, частную, свою собственную и совершенно отдельную квартиру, взятую третьим братом наблюдателем на свон имя. Сделать это было не трудно, так как третий брат наблюдатель принадлежал к ордену тайно, жил в мире и даже числился на службе в одном из присутственных мест. Квартира нужна была сему добродетельному триумвирату для особых важных совещаний по делам своей секретной миссии. Подозрительная осторожность вообще прежде всего свойственна истинным сынам Лойолы, которые в настоящем случае опасались делатьь свои совещательные сходбища в официальной келии отца Вильмена: там мало ли что случится- их могли подглядеть, подалушать, да и сами они могли подать повод к излишним толкам. Все эти соображения побудили их взять отдельную квантиру. Она была очень невелика, всего-навсего две комнаты с передней и кухней, и вдобавок весьма скромно убрана. Несколько плетеных стульев, ломберный стол да кожаное высокше кресло составляли мебель приемной комнаты. Украшением же ей служили черное распятие да черная библия и несколько католических священных гравюр в простых рамках, между которыми висели два портрета: генерала иезуитского ордена и Игнатия Лойолы- его основателя.



В этом-то скромном жилище преподобного отца появилась однажды баронесса фон Деринг.



Появилась она со своей соблазнительной красотой. Красота эта, казалось, еще увеличивалась от противоположности с богатым, но вполне скромным нарядом, который во время визитов ее к отцу Вильмену всегда был один и тот же: роскошное черное платье и никакого постороннего цвета в аксессуарах. Предстряла она пред ним ревностною католичкою, жаждущей испить живой воды от прохладного источника его поучений. Весь ум тонкого, искусного кокетства опытной в этом дпле баронессы был постепенно употреблен ею против своего назидателя. И чем казалась она скромнее, ндоступнее, тем распалительнее действовало кокетство ее на воображение сластолюбивого старца. Она открылась ему, что с тех пор, как поучается откровению религии в его высоких беседах, ею овладела одна заветная мечта, к осуществлению которой стремится всем сердцем, но... но осуществить которую может единственно содействие Вильмена. Эта мечта- самой сделаться иезуиткой и своим влиянием, своей красотой и положением в свете тайно вести иезуитскую пропаганду.



- Мне недостает только одного,- говорила она с пылающими глазами и порывистым чувствам католическо-религиозной экзальтации,- мне недостает знания... знания тех идей, правил и принципов, на которых зиждется храм иезуитизма; я не знаю приемов, которыми успешнее можно действовать; помочь в этом может мне только мой добрый исповедник и наставник.



Уловка удалась как нельзя лучше. Умная, влиятельная и прекрасная пропагандистка иезуитских интересов, пропагандистка в России- была для монаха чистейший клад, упустить который он почел бы великим прегрешением. Старческая страсть к молодому, сильному и красивому телу помогала еще при этом закрыть ему глаза, чтобы не иметь никакого сомнения или недоверия в своей прозелитке.



Через несколько таких визитов и поучений крепость его сердца со всем гарнизоном нравственных сентенций и благоразумного опыта сдалась на капитуляцию незаметно осаждавшему неприятелю. Неприятель был своего рода паук, опутавший вконец иезуитскую мушку. Патер Вильмен освсем забывался перед своей искусительницей и, приуготовляя в ней почву для уразумения иезуитской пропаганды, откровенничал с нею даже о таких вещах, которых бы никому, кроме пославших его, открывать был не должен. И все это нравственное кораблекрушение произвела в нем одна только грешная красота его духовного чада.



- Мы- члены великой семьи. Я- тайный агент великого ордена,- открывался он баронессе со своим обычным красноречием.- Нас много: наше братство непрерывною сетью покрывает всю Европу и Азию и Америку, но... нас мало в России. У нас нет родины, нет отечества, наша задача- мир. И он бует наш, потому мы- сила! Мы уже были несколько лет тому назад в России, мы были сильны*, имели тайное, но огромноа влияние; наши коллегии украшали многие города, например, в Орше- какой монастырь принадлежал ордену! А здесь, в Петербурге, у нас тоже был свой дом, мы уже взяли было в руки воспитание русского юношества, мы готовы были совсем вкорениться в России; но... нас выгнали за границу! Однако мы снова вкоренимся здесь, потому мы- сила, мы живые корни, родник, который как ни заваливай камнями, а он все-таки просачивается. Нас гонят и преследуют, а мы меж тем строим громадные дворцы, держим в руках несметные капиталы,- и мы победим, потому у нас великая задача и великий дух. Мы достигнем, что в мире не будет ни России, ни Франции, ни Германии, ни папы, а будет едино стадо и един пастырь, будет один наш орден и олин генерал-командор...



______________



* Имеется в виду время Павла I. В конце XVIII века папа Климент XIV закрыл иезуитский орден, но гонимые иезуиты нашли себе убежище в Белоруссии, гд основали ряд монастырей и школ. Генерал ордена Гавриил Грубер (1740- 1805) преихал в Петербург и сумел войти в доверие к Павлу I, который разрелил ордену устроить в Петербурге при католической церкви святой Екатерины коллегию для воспитания детей русской аристократии, среди которшй проповедь Грубера имела большой успех.



- Вот,- пгодолжал он, вынимая из портфеля длинный реестр,- вот плоды моей недолгой пропаганды в России! Я здесь вчего четвертый месяц, а между тем приобрел уже в пользу ордена четыре завещания от одного старика и трех праведных старушек-полек. По этим завещаниям нам отказано полтораста тысяч, и все эти записи составлены нами и помощью одного тайного нашего брата... есть тут один старичок... я через своих познакомился и сошелся с ним... А вот в этом хранилище,- говррил он, указав глазами на черную шкатулку, служившую фальшивым пьедестплом для распятия,- хранятся посильные приношения деньгами и вещами на пятьдесят три тысячи. Вот мои плоды!- восторгался старик, пожирая сладострастными глазами роскошный бюст баронессы.- А мои кьиенты, мои духовные дети, которых я с каждым днем приобретаю здесь! В нынешний приезд свой, надеюсь, не мало завербовал новобранцев в нашу духовную паству.



До слепоты влюбленный старец и не воображал, какую ловушку приуготовил сам себе своей откровенной болтовнею. Надо отдать справедливость баронессе: чуть ли это была не единственная женщина, которая так ловко умела превращать в мягкий воск таких хитрых и крепких иезуитских кремней, да еще и лепить из них все, что угодно, по своему произволу.



Она, впрочем, показывала вид, что совсем отреклась от себя и своей воли, что она вся, и нраввственно и физически, подчинена влиянию и воле монаха и с религиозным фанатизмом, беспрекословно готова исполнять все, по первому его слову, по первому взгляду,- и pere Виььмен в самодовольном ослеплении воображал себя полным владыкой над своей фанатически преданной и покорной прозелиткой.



XV



ИСКУШЕНИЕ



После пятинедельного знакомства баронесса делала уже третий визит pere Вильмену не в обычную пору. По взаиному соглашению они условились видеться друг с другом вечером, с девяти чвсов, так как в эту пору наступали исчезновения брата Жозефа. Pere Вильмен третий раз уже находил благовидный предлог удалять на несколько часов свою иезуитскую прислугу, состоявшую из весьма пожилой и непривлекательной женщины французского происхождения. В отсутствие ее он сам, лично, впускал и выпускал свою тайную посетительницу.



Квартира его находилась во втором этаже одного кампнного дома и четырьмя окнами своими выходила на улицу. В угольной, смежной с приемною, комнате, служившей pere Вильмену для отдохновения после его теологических занятий, баронесса уже третий раз находила прекрасно зажаренную холодную пулярку и холодную бутылку доброго шампанского. Добрый pere Вильмен был уроженец Шампаньи, и потому нет ничего мудреного, что он любил шампанское и пулярки.



Третий раз уже он разделял с баронессой свою скромную трапезу, и на сегодня решительно не заметил, как она, зажигая свою сигаретку, словно невзначай переставила свечу со стола на окошко .



Вдруг с внезапным шуммом растворились двери, и в комнату быстро влетели три нежданных гостя.



- Муж!.. Боже! мой муж!- пгонзительно взвизгнула баронесса и цепко повисла на шее несчастного патера.



- Да, муж, изменница!- закричал во все горло Бодлевский, стараясь придать своему голосу возможно большую громовность.- Муж, который пришел сюда с законною властью!- продошжал он, указывая на стоявших посреди комнаты посторонних господ.



Весь дрожащий и ошалелый от страха, патер поднял глаза свои по направлению руки мнимого мужа и с ужасом увидел русского полицейского офицера и, за ним, городового сержанта.



- Простите! пощадите!.. Он обольстил меня!- истерически кричала между тем баронесса, не отрывая рук своих от шеи Вильмена.



- Тише... тише... Бога ради, не кричите так- вы меня погубите!- умолял перепуганный иезуит, тщетно стараясь выбиться из крепких объятий.



- Как!.. ты старик, и ты забыл свой сан! ты громишь порок проповедями и обольщаешь чужих жен!- усиливал свой голос Бодлевский.- Людей сюда, свидетелей!



- Тише же, тише... Берите все, что хотите, только не губите меня... ради бога! ради моих седин!- умолял Вильмен трепещущим голосом.



- Послушайте, крик напрасен,- посреднически обратился к двум сторонам полицейский надзиратель.- Я здесь законная власть и законный свидетель, следовательно, сейчас же могу без шуму кликнуть понятых и составить акт на месте преступления. Но дело вот в чем,- продолжал он, стараясь успокоить и
Страница 43 из 146 Следующая страница