Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 51

Кто ж тебя в ученье-то отдал?



- Господа отдали...



- Так... А зачем же ты убежал от хозяина?



- Бил меня... все бил... есть не давал.



- Как же он тебя бил-то?



Мальчик отстегнул халат и показал грудь, плечи и часть спины. Ременная шпандра оставила на них синяки полосами. Втдно было, что эта хозяйская шпандра без разбору и долго и часто гуляла по его тщедушному телу: не успевалии сглаживаться полосы старых побоев, как поперек их накипали новые синяки.



- За что же это он так?- продолжал Пров, покачав головою.



- За разное... Пьяный все больше... Молочник вот разбил... в лавочку долго бегал... клейстер переварил,- припоминал он причины побоев, а слезы не выдержали и покатились.



- Ну, не плачь, малец, не пускай нюни!- утешал его старик, подымаясь с места и откланиваясь присутствующим.- Поживешь с нашими ребятами, поправишься, молодцом станешь.



- Хочешь водки?- предложил ему Клугин по уходе патриарха.- Хвати-ка стакан, веселее будешь.



Ребенок отнекивался.



- У! бабье какое! Учи его, ребята! лей ему в глотку!- скомандовал опытный педагог, и мальчишки разом накинулись на своего нового товарища, схватив его за голову и руки.



- Пей, а не то к хозяинуу сведу!- постращал ментор, у которого одним из первоначальных педагогических приемов было систематическое приучание питомцев к пьянству, разврату и праздной жизни.



Угроза насчет хозяина подействовала сильно: несчастный мальчик, весь дрожа от наплыва столь разнородных ощущений, с отвращением проглотил большой стакан водки и без чувств повалился на пол.



- Ур-ра-а!- закричали мальчишки- и через минуту опять появилась там испитая женщина, и опять раздавалась прежняя песня.



Таким-то вот образом из неиспорченного ребенка, которого разные хозяева ни за что ни про что истязали и морили голодом как последнюю собаку, приуготовляется негодяй и воришка, а впоследствии, быть может, кандидат на каторжную работу, которого мы, в пылу благородного негодования и с утешительным сознанием своей собственной высокой честности, будем клеймить своим презрением, говоря, что поделом вору мука и что закон еще слишком снисходителен к подобным негодяям.



Я полагаю, что мы будем совершенно правы, сограждане! Не правда ли, и вы ведь полагаете то же?



VI



НИЩИЙ-БОГАЧ



На другой день за вечернею службой Морденко по-вчерашнепу слонялся в притворе за спинами нищей братии и по-вчерашнему же двурушничал, с каким-то волчьим выражением в стеклянных глазах, которое появлялось у него постоянно при виде денег или какой бы то ни было добычи. Фомушка на сей раз не донимал его тычками. И однако Морденко все-таки спустился с паперти раньше остальной нищей братии, преследуемый градом критических и обличительных замечаний со стороны косоглаазого слюняя и баб-попрошаек. Угрюмо понурив голову, шел он в своем дрянном, развевающемся халатишке, направляясь к Средней Мещанской, где было его обиталище. Саженях в десяти расстояния за ним шагал высокий человек, ни на минуту не упуская из виду понурую фигуру старика.



У ворот грязно-желтого дома, того самого, где обитала Александра Пахомовна, мнимая тетушка Зеленькова, и где неисходно пахло жестяною пшлудой, старик Морденко столкнулся с молодым человеком.



- Здравствуйте, папенька,- сказал этот последний тем болезненно несмелым голосом, который служит признаком скрытой нужды и подавляемого горя.



Неожиданность этих слов заставила вздрогнуть старика, погруженного в свои невеселые думы. Он исподлобья вскинул тусклые глаза на молодшго человека и глкхо спросил его ворчливо-недовольным тоном:



- Что тебе?.. Чего пришел, чего надо?..



- Я к вам... навестить хотел...



- Навестить... Зачем навещать?.. Не к чему навещать!.. Я человек больной, одиоокий... вевелого у меня мало!..



- Да ведь все ж... я сын вам... повидать хотелось...



- Повидать... а чего видать-то? Все такой же, как был! Небойсь, не позолотился!.. Участие, что ли, показывать?.. Зачем мне это?.. Разве я прошу?.. Не надо мне эього, ничего не надь!..



- Я к вам за делом...



- Да, да! знаем мы эти дела, знаем!.. Денег, верно, надо?.. Нет у меня денег. Слышишь ли: нету!.. Сам без копейки сижу!.. Вот оно, участье-то ваше! Только из-за денег и участье, а по сердцу не жди.



У молодого человека сдержанно сорвался горький и тяжелый вздох.



- Хоть обогреться-то немного... позвольте,- сказал он, тщетно кутаясь в свое холодное, короткое пальтецо, и видно было, что ему тяжела, сильно тяжела эта просьба.



- Разве холодно?.. Мне так нисколько не холодно,- возразил старик,- и дома не топлено нынче... два дня не топлено.



- Ну, бог с вами... Прощайте,- проговорил юноша и медленно пошел от старика, как человек, которому решительно все равно, куда бы ни идти, ибо впереди нет никакой цели.



Тень чего-то человеческого раздумчиво пробежала по бледно-желтому, неподвижному лицу Морденки.



- Иван!.. Эй, Ваня! вернися... Я уж, пожалуй, чаем тебя напою нынче,- сказал он вдогонку молодому человеку.



Тот машинально как-то повернулся назад и прошел вслед за стариком в калитку грязно-желтого дома.



Высокий человек, неуклонно следовавший за Морденкой еще от самой паперти Спаса, сделал вид, будто рассеянно остановился у фонаря, а сам между тем слушал происходивший разговор и теперь вслед за вошедшими юркнул в ту же самую калитку.



В глубине грязного двора в самом последнем углу, в который надо было пробираться через закоулок, образуемый дровяным сараем и грязной ямой, одиноко выходила темная лестница. Она вела во второй этаж каменного двухъярусного флмгеля, где находилась квартира Морденки. Низ был занят под сараями и конюшней.



- Постой-ка... надо вынуть ключи,- сказал он, остановясь у входа, и достал из-за пазухи два ключа довольно крупных размеров, захвативши их в обе руки таким образом, чтобы они могли служить оружием для удара.



- Лестница темна, неровен час, лихой человек попадется,- пробурчал Морденко и осторжно занес уже было ногу на ступеньку, как вдруг опять остановился...



- Ступай-ка ты, Иван, лучше вперед... а я за тобью.



Молодой человек беспрекословно исполнил это желание подозрительного старика.



- Разве вы Христину отпустили?- спросил он, нащупывая ногами ступеньки.



- Нет, держу при себе... нельзя без человека; уходить со двора иной раз приходится,- пояснил Морденко, отыскивая на двери болт с висящим замком.



- Да где ж она у вас теперь-то?



- А я ее запираю в квартире, пока ухожу- так-то вернее выходит, по крайности знаю, что не уйдет... А тебе-то что это так интересно?- вдпуг спросил он подозрительно.



- Так. Вижу, что вы с ключами...



- То-то- "так" ли?.. У вас все "так"... А на свете "так" ничего не бывает.



Он отомкнул сначала висячий замок, а потом другим ключом отпер уже самую дверь и вошел с сыном в темную комнату, откуда пахнуло на них сыростью кладовой, где гниет всякая рухлядь.



Высокиий человек, как кошка, неслышно все крадучись за ними, вошел наконец в нижние сени, где плотно прижался к стене. Сюда долетел до него и последний разговор с сыном.



* * *



Растрепанная, заспанная женщина внесла в комнату сальный огарок.



- А ты зачем палила свечку? Я разве за тем покупаю, чтобы она у тебя даром горела?- обратился к ней с выговором Морденко.



- Чего горела?.. Где она горела?.. И то впотьмах цельный вечер сидишь,- проворчала чухонка.



- А вот я удостоверюсь, вражья дочка, я вот тебя поймаю! Ты думаешь, у меня не замечено? Нет, брат, шалишь!..



И найдя на окне бумажную мерочку с отметиной, Морденко приложил ее к огарку; пришлась враз- и старик успокоился: Христина точно просидела в потемках.



- Поставь-ко самвоар нам... обогреться хочу,- сказал он ей более дружелюбным тоном; но Христина не оказала к дружелюбию особенного расположения: это глуповатое, скотски терпеливое существо пришло наконец в некоторое негодование.



У Морденки люди обыкновенно не выживали более двух недель; одна только Христина как-то умудрялась выносить свою пытку уже в течение трех месяцев, да и у ней начинало лопаться терпение. Она находилась чисто в плену, в заточении у Морденки. Уходя рано утром за провизией, он запирал ее на ключ в своей квартире. То же самое было, если шел куда-либо по делу или вечером в церковь,- последнее в особенности хуже всего, так как он запрещал жечь свеку, и несчастная чухонка принуждена была силеть в совершенной темноте часа два или три сряду. Вырваться и уйти от него было весьма затруднительно, потому что расчетливый старик отбирал обыкновенно паспорт и прятал его в потаенное, ему одному известное, место. Отходы прислуги совершались почти всегда со вмедательством полиции, котораы вынуждала наконец Морденку к расчету и отдаче паспрта. Оставаясь один в своей квартире, он становился совершенным мучеником, сидел запершись на все замки, боялся, что кто-нибудь войдет и убьет его, еще больше боялся отлучиться из дому, потому что, пожалуй, ворвутся без него лиходеи в безлюдную квартиру и оберут все дочиста. Тогда он сквозь форточку посылал дворника за майором Спицей, обитавшим в том же самом доме, и умолял найти ему какуб-нибудь прислугу. Майор, старый однодомчанин с Морденкой, был, кажется, единственный человек, сохранивший к скупому аскету несколько благоприятные отношения в силу особого обстоятельства, о котором вскоре подробно узнает читатель. Майор обыкновенно брал на себя поручение Морденки и доставлял ему какую-нибудь старую Домну или Пелагею, чтобы эта недели через полторы сменилась, по майорскому же отысканию, какою-нибуддь Матреной или Христиной.



Итак, Христина не оказала особенного расположения к дружелюбно
Страница 51 из 146 Следующая страница