му тону Морденки.
- Чего тут самовар?.. Лучше печку затопить- третий день не топлена,- протестовала она,- крыс морозим в фатере... жить нельзя... пачпорт мой подавай сюда- уйду совсем!..
- Уйди, уйди; я поогляжу, как ты уходить станешь,- кивая головой, полемизировал Мордеко.
- Думаешь, не знаю, куда ты в халатищке шатаешься? Христорадничать ходишь, милостыней побираешься!
- Дура, и видно, что дура!- возразил Морденко.- Побираюсь... ну, точно что побираюсь, так ведь это богоугодное и душеспасительное дело, потому- унижение приемлешь! Вот и ты- поругай побольше, а я со смирением выслушаю; тебе-то- мучение вечное, а мне- душе своей ко спасению.
Христина в кухне закопошилась с самоваром; Морденко ушел в другую горницу переодеться. Халат служил ему только для вечерних хождений на паперть Сенного Спаса; для дневного же выхода в люди или по делам старик имел костюм совершенно прриличный, состоявший из синего сюртука старинного покроя, узких панталон и старинного же покроя пуховой шляпы с козырьком, какие лет пятнадцать тому назад можно еще было встретить на некоторых старикашках; зато костюм домашний, обыденный представлял нечто совсем оригинальное. В него-то именно облекся Морденко в другой горнице. Это была грязная рубаха, заплатанное нижнее белье, больничные шлепанцы-туфли на босу ногу и какая-то порыжелая от времени шелковая женская мантилья- очевидно, из заложенных ему когда-то и невыкупленных вещей,- которая совершенно по-женски была накинута на его сутуловато-старческие плечи.
В комнате был страшный холод, пар от дыхания ходил густыми клубами, но старик оставался как-то нечувствителен к этому холоду, тогда как сын его, кутаясь в пальтишко, дрожал как в лихорадке; эта затхлая сырость пронимала гораздо хуже сырости уличной. Морденко вышел из другой комнаты с жестяным фонарем и переставил в него из подсвечника сальный огарок. Комната осталась в густом полумраке; по стенам легли радиусами три светлые полосы, на потолке тускло замигали пятнами несколько кружков- отсвет от дырочек на крышке фонаря.
- Так-то лучше, безопаснее,- заметил он,- а то, оборони бог, заронится как-нибудь искра- пожар случится- все погорим... Что дрожишь-то? или тебе в самом деле холодно?- обратился он к сыну.
Тот, в затруднении, не ответил ни слова.
- Жаль, затопить нельзя: вчера только что топлена, а у меня правило- через день... регулярность люблю.
- Ан врешь, не вчера, а третёводни!- оспорила его Христина из кухни.
- Ан врешь, вчера!
- Ан третёводни!
- А побожись!
- Чего "божись"- сам без божбы знаешь!
- Врешь, меня не надуешь, у меня записано... Сейчас справку наведем,- говорил он, взяв с окна какую-то тетрадочку и просматривая по ней свои отметки.- А ведь и вправду третёводни... ошибся... Ну, так, стало быть, затопим.
И он пошел к изразцовой печке.
Морденко, кроме кухни, которая служила и прихожею, занимал квартиру в три комнаты. Первая, в которой теперь находится он с сыном, служила приемной. Это была большая горница в три окошка, сырая, закоптелая и почти пустая. Посредине стояли стол да три стула; у окна- клетка с попугаем; по стене, близ печки, сложено с полсажени сосновых дров. Дверь с висячим замком вела в смежную однооконную комнату, называвшуюся спальней; из этой смежной комнаты виднелась дверь в третью, замкнутая большими замками на двух железных болтах и печатанная двумя печатями. Это была кладовая, где хранились заложенные вещи.
На столе появился наконец грязнейший зазеленелый самовар; Морденко насыпал в чайник каких-то трав из холщового мешочка.
- Чаю я не пью,- пояснил он при эоом,- чай грудь сушит, а у меня вот настой хороший, из целебных, пользительных трав... летом сам собираю... оно немного терпко на вкус, зато для желудка здорово и греет тоже- никаких дров не нужно.
В печке между тем затрещали четыре полена, но сырые дрова не загорались, а только тлели и вскоре совсем потухли. Морденко воспользовался этим обстоятельством и поспешил закрыть трубу. Из печки повалил едкий дым. "Авось, после чаю скорей уберется, как глаза-то заест",- подумал старик, взглянув сквозь свои круглые большие очки на закашлявшегося сына. В нем как-то странно боролись человеческое чувство к своему ребенку и нелюбовь к обществу, желание отделаться поскорей от лишнего человекв.
- Что дыму-то напустил?.. Зачем трубу закрываешь? Угар пойдет!- огрызлась на него Христина.
- Дура, молчи!.. Угар... что ж такое угар! Жар в комнате вреден для здоровья, а небольшой угар- ничего не значит, ибо комнаты большие- разойдестя.
- Вот так-то и всгеда!.. Эка жисть-то чертовская!- ворчала Христина, удаляясь в свою холодную кухню.
В это время что-то странное стукнуло в форточку, словно бы о стекло хлопнулись два птичьих крыла.
Морденко обернулся и как-то загадочно проговорил с улыбкой:
- А!.. прилетел!..
- Кто прилетел?- отозвался Ваня, покосясь на окошко.
- Он прилетел...
И с этими словами, старик, кряхтя и кашляя, отворил форточку. В нее впорхнуло какое-то странное существо и, хлопая крыльями, уселось на плечо Морденки. В полумраке сначала никак нельзя было разглядеть, что это такое. Оно поднялось на воздух, с шумом описало несколько тяжелых кругов по комнате, шарыгая крыльями о стены, задело попугаячью клетку и снова усеьось на плечо.
"Безносый",- неожиданно крякнул попугай, встрепенувшись на своем кольце.
Морденку очевидно утешило это восклицание.
- А ты не осуждай!- с улыбкой обратился он к попугаю в наставительном тоне. Птица, сидевшая у него на плече, продолжала хььпать крыльями и, как бы ласкаясь, вытягивала свою странную, необыкновенную голову, прикасаясь ею к шее старика. Вглядевшись в нее, можно было догадаться, что это голубь, у которогоо совершенно не имелось клюва: он был отбит или отрезан так ловко, что и следов его не осталось; торчал только одни высунутый язык, и это придавало птичьей физиономии какой-то необыкновенно странный и даже неприятный характер.
- Это мои друзья,- говорил старик, качая головой,- больше друзей у меня нет никого- только Попочка и Гулька... На улице птенцом нашел, сам воспитал, сас вскормил, а он теперь благодарность чувствует...
И старик подставил голубю наполненную какою-то мякотью чашку, в которую тот окунул свою бесклювую голову и таким образом кормился. Этот голубь вместе с попугаем гуляли прежде на воле по всем комнатам; но однажды между ними произошла баталия, и попугай откусил голубю клюв, так что этот уже поневоле должен был за дневным пропитанием прилетать к старику.
И эти три существа составляли между собою нечто целое, совершенно замкнутое в самом себе, изолрованное от всего остального мира; даже полудикая Христина звучала между ними каким-то диссонансом, который, несмотря на всю свою дикость, все же таки хоть как-нибудь напоминал жизнь человеческую, ближе подходил к ней, чем эта странная троица. Голубь никогда не издавал воркованья, ниже какого звука, кроме хлопанья крыльев; попугай, напротив, был птица образованная и любил иногда по часу крякать целые фразы, коим обучал его Морденко.
Времене старик начинал бояться даже свою Христину: чудилось ему, что она "злой умысел на него держит", и он запирался тогда на замок в свои комнаты, не имея в течение суток никакого сообщения с кухней. Впрочем, на ночь он и постоянно замыкался таким образом.
И вот тогда-то, оставаясь уже вполне принадлежащим своему особому миру, делаясь живым членом своей собственной семьи, помещалс яон обыкновенно в глубокое старинное кресло; голубь садился ему на плечо, попугай вертелся в клетке- и были тут свои ласки, шли свои интимные разговоры, начиналась своя собственная жизнь.
"Разорились мы с тобой, Морденко!"- пронзительно кричала птица из своего заточения.
- Разорились, попинька, совсем разорились!- со вздохом отвечал Морденко, гладя и целуя бесклювого Гульку. И голоса этих двух существ до такой степени походили друг на друга своею глухотою и хриплой дряхлостью, что трудно было отличить- который был попугай, который Морденко; казалось, будто это говорит одно и то же лицо.
Человек, кажется, не мозет зачерстыеть и одеревенеть до такой степени, чтобы не питать хотя сколько-нибудь живого чувства к живому существу. Часто человеконенавидцы привязываются к какой-нибудь собаке, кошке и т.п. Я слыхал об одном убийце, который "в тринадцати душах повинился да шесть за собою оставил". Этот человек, без малейшего содрогания клавший "голову на рукомойник" людям, то есть резавший и убивавший их, во время своего заключения "в секретной", до такой степени привязался к пауку, свившему свою ткань в углу над его изголовьем, что когда этого убийцу погнали по Владимирке- он затосковал и долго не мог забыть своего бессловесного, но живого сожителя по секретному нумеру. Одну из подобного рода странных привязанностей питал Морденко к двум своим птицам. Он совсем не любил сына; иногда только мелькали у него кое-какие проблески человеческого чувства к этому юноше, но и те мгновенно же угасали. Любил он только голубя да попугая; полюбил также под старость и деньги, к которым сперва был потчи равнодушен. Но привязаться к ним заставило его одно исключительное обстоятельство.
Впрочем, здесь отнюдь не была любовь денег для денег, своего рода искусства для искусства,- нет, Морденко был лишен этой мании Кащея и Гарпагона. Он в деньгах видел только средство к достижению своей цели, но не самую цель.
* * *
Морденко во всю свою жизнь не мог позабыть одного оскорбления- пощечины князя Шадурского, полученной им в присутствии Татьяны Львовны- единственной женщины, в отношении которой у него шевельнулось когда-то нечто похожее на человеческое чувство, шевельнулось единственный раз в течнние всей его жиз
Страница 52 из 146
Следующая страница
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 54 ]
[ 55 ]
[ 56 ]
[ 57 ]
[ 58 ]
[ 59 ]
[ 60 ]
[ 61 ]
[ 62 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 110]
[ 110 - 120]
[ 120 - 130]
[ 130 - 140]
[ 140 - 146]
