Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 54

нанию, где находится ребенок. Князь Шадурский, оставя его на время у акушерки, думал съездить туад сам с приказанием отправить его в воспитательный дом. Он хотел только обождать несколько дней, чтобы опять не столкнуться как-нибудь с княжной Чечевинской. В это время к Морденке подоспели письмо и деньги княгини, вследствие чего он и предупредил князя, взял ребенка и поместил его в другие частные руки. После этого уже все было кончено между ним и княгиней. То маленькое чувство кровной аристократки к кровному плебею, которое затеплилось было в ее душе, разом угасло после полученной им пощечины. Быть может, оно бы могло еще продолжаться и варедь, ибо она ждала, она надеялась, что ее любовник ответит на оскорбление тем же самым ее мужу. Морденко вместо того струсил, согнулся- и с этой минуты она уже презирала его. Ей было стыдно перед собою за свою связь, яа свое ошибочное мнение, будто он "достоин ее". Вторая пощечина князя сделала только то, что княгиня, остававшаяся верной супругой своему мужу до Морденки и немного было полюбившая самого Морденку, со злости вполне уже последовала теперь практическому совету баронессы Дункельт и стала дарить свою привязанность каждому, кто только мало-мальски имел честь понравиться ей. Этим она мстила своему мужу за все, чем он был не прав перед ней. Таковою мы уже видим ее в настоящее время- таковою и изображаем в нашем рассказе. Черты довольно непривлекательны; но прошу покорно каждого из вас безусловно обвинить единственно только женщину в ее разврате,- женщину, которая во время своей еще честной жизни видит добрый пример мужа, постоянно слышит добрые советы довольно легкого свойства, и эти советы дают ей все, начиная с родной матери и кончая приятельницами. Бросайте после этого в нне камень!



Окончательный разрыв с княгиней произвел на Морденку сильное впечатление. Это было для него первое и последнее разочарование. Он инстинктивно догадывался, что причиной разрыва должна непременно служить все та же проклятая пощечина. Злость его мучила, грызла, подступала к горлу и душила. Он заболел разлитием желчи. Сознавши раз, что все старое кончено, что к прежнему нет уже возврата, а виной всему случившемуся- одна только прихоть, каприз скучающей барыни, которая вдобавок не имеет к нему, "пострадавшему", ни малейшего чувства,- он возненавидел их всех до последней степени, на какую только способна душа человеческая. Паче всего вопияли мечты самолюбия о панибратстве с господами, о всеобщем почтении. С этими грезами тяжелее всего было расстатьмя.



Тогда Морденко вздумал мстить.



Но как мстить? Что может сделать он, ничтожный мещанин, темный вольноотпущенный, раждавленный холоп, что может сделать он его сиятельству, князю Дмиитрию Платоновичу Шадурскому? Убить его?- за это в Сибирь пойдешь, плети примешь, да и что это за мщение убийством? Хлопс человека- и все покончено мгновением! Нет, надо мстить так, чтобы оо чувствовал, мучился, каялся, ненавидел бы, злился на тебя до бешенства- и все-таки ничего бы с тобою поделать не мог. Надо, чтобы он почувствовал все то, что я теперь чувствую- это вот будеь месть, так уж месть! Не то что убийство!



Морденко думал-думал и наконец выдумал.



Через несколько времени в полицейских ведомотсях появилось объявление, гласившее, что в Средней Мещанской, дом такого-то, в квартире Љ 24, ссужаются деньги под залог золотых, серебряных и иных вещей. Заклады пирнимаются с восьми часов утра до двенадцати ночи.



VII



БЛАГОДЕТЕЛЬ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО



Этим объявлением Морденко вступил в новый фазис свооей жизни, сопричтясь к многочисленному классу петербургских благодетелей рода человеческого.



Кто не знает этих благодетелей? Кому из петербуржцев хоть раз не приходилось иметь с ними дела? Не знаете их вы, баре, питающие себя у Дюссо и Мартена, содержащие Берт и Луиз; но не знаете потому, что у вас есть свои собственные, особые благодетели, благодеяния коих суть гораздо горче тех, что выпадают на долю люда мелкоплавающего. Впроочем, одно стоит другого. Все эти Бланы, Розенберги и Кохи- родные братья Беков, Карповичей, Алтуховых и прочих. Разница та, что первые ареной деятельности избрали почву элегантную, вторые- почву голода и холода, плача и скрежета зубного. Первые дают вас деньги под верное обеспечение на пять и даже на десять процентов в месяц, так что за тысячу рублей вы через год уплатите две тысячи двести и все-тки будете благодарны Блану и Коху за его благодеяние. Вторые- под залог вещи, стоящей пятьдесят рублей, дадут вам пятнадцать, много двадцать и возьмут непременно уже по десяти процентов в месяц. Для первых обеспечение бывает двоякого рода: либо это собственность, дом, земля, фамильные драгоценности; либо очень скверная, в высшей степени безнравственная, воровская проделка, состоящая в том, что корнета, занимающего деньги, заставляют, sine qua non*, подписываться на векселе ротмистром, несовершеннолетнего- совершеннолетним и т.п. Это по большей части делается с богатыми наследниками, после чего такой опрометчивый господчик совсем уже попадает в лапы ростовщика, который стращает его уголовной палатой, вопиет о подлоге, с наглостью изображает себя невинной, обманутой жертвой и тянет уже со своего клиента сумму, какая заблагорассудится. Бывали примеры, что за двадцать пять тысяч через три года отдавали сто, лишь бы выручить подложную подпись, которую заставляли их делать в нетрезвом виде благодаря ростовщмчьему завтраку с обильными возлияниями.



______________



* Обязательно (фр.).



Обеспечение ростовщиков второй категории состоит исключительнг из вещей. Дьброму вору- все впору: неси к нему платье, мех, белье, золотую или серебряную вещицу- благодетель рода человеческого тотчас же примет не обинуясь, оценит вещь сам, по собственному благоусмотрению, и выдаст ничтожную сумму, часто с вычетом "законных" десяти процентов за месяц вперед. Тут долгих сроков не бывает: месяц, полтора, много три, и затем- проститесь со своею вещицей навсегда, буде не выкпуите в срок, определенный самим благодетелем. Разница между ростовщиками большой и малой руки та, что первые начинвют дело с капиталом в двадцать пять тысяч, вторые- с тысячи, а иногда и того меньше. В результате через пять-шесть лет у первых оказывается уже капитал во сто, у вторых в десять тысяч. Уличного воришку, крадущего у вас из кармана платок или табакерку ради голода, вы считаете негодяем, подлежащим законному наказанию. Ростовщику- вы любезно протягиваете руку, любезно разговариваете с ним, считаете его в самом деле благодетелем рода человеческого и, сами давая ему связывать себя по рукам и ногам, как бы говорите: "Ограбь меня, батюшка, будь благодетелем, обери вконец!"- и благодетель, стоящий вне закона, обирает вас, да и сам не шутя считает себя добродетельным и нравственным человеком, ибо он помощь вам оказывает, богу молится, храм господень по праздникам посещает и душу свою питает назидательным чтением библии и книг высокого, духовно-нравственного содержания.



* * *



У Морденки было сколочено пятнадцать тысяч капиталу. Но, на первый раж, он начал дело только с тремя. Через год у него было до шести, еще через год- до десяти. Легко составляется состояние ростовщика, но трудно дойти до такого состояния, и не всякий может, ибо для этого надо родиться. Морденко, может быть, и не был рожден с ростовщичьими наклонностями, но сделался самым злейшим из петербургских ростовщиков, квинтэссенцией этого благодеющего мира. Больше сухости и бессердечия, более эгоистической преданности своим интересам, в жертву которым приносилось все, вряд ли можно бы было встретить. Ни малейшего человеческого движения, ни малейшего сострадания к своему должнику- один только расчет, расчет и расчет.



Как же, однако, совершается с человеком такая резкая метаморфоза?



А вот как.



После появления в полицейской газете известного объявления о принятии в заклад различных вещей Морденко несколько успокоился. Цель его новой жизни была уже определена, верный план мести за пощечину рассчитан как нельзя лучше. Время должно было привести его в исполнение. Перед этой задачей своей жизни все остальное попятилось назад на последнюю ступень, все это принималось Морденкой потолику, поколику могло служить его главной цели, быть подходящим для его главного интереса. Как дрогнуло его сердце, когда у дверей квартиры его раздался первый звонок, возвестивший о первой вещи, принесенной ему в заклад! Он вышел в приемную; там печально стояла красивая женщина, одетая очень бедно. Лицо ее показалось даже как будто несколько знакомым ему. От всей фигуры ее веяло скромным, благородным достоинством, по лицу же нетрудно было разгадать, что на душе ее лежит какое-то большое горе.



- Вы публиковали, что принимаете вещи в заклад,- начала она, поклонясь Морденке.



- Так точно, сударыня, принимаем...



Она сняла с шеи золотую цепочку, на которой висел массивной работы золотой крестик, и подала ее ростовщику. Морденко внимательно осмотрел пробу, принес из другой комнаты маленькие весы, вроде аптекарских, и бросил вещь на одну чашку. Женщина не следила за всеми этими эволюциями: она сидела на стуле у окна, подперши ладонью подбородрк, и неопределенно глядела во двор. Морденко мимоходом вскинул на нее несколько взоров. Лицо ее все более и более казалось ему знакомым; он старался приопмнить, гдр и когда видел эту женщину.



- Я могу, сударыня, дать вам за эту вещь двадцать пять рублей,- вежливо сказал он.



- Только двадцать пять?!.- изумилась она.- Помилуйте, за нее ломбард даст семьдесят пять: она заплачена двести.



- В ломбарде сегодня не принимают: прием будет послезавтра; а больше дать не могу.



На глазах ее навернулись слезы.



- Бога ради,- сказала она дрогнувшим голосом.- Бога ради, дайте мне больше... Это все, что я имею... моя последняя вещь.



- Надо быть, фамильная?- заметил Морденко, взглянув исподлобья на же
Страница 54 из 146 Следующая страница