Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 55

нщину. Ему было жаль ее. Он уже подумывал: "Не дать ли, в самом деле, больше? Вещь она- тово... стоящая".



- Это... благословение моего отца...- с трудом наконец решилась выговорить женщина.- Мне она очень дорога, не хотелось бы потерять ее...



- Так вы лучше уж снесите ее в ломбард: сохраннее будет,- посоветовал он.



- Но ведь вы же смаи говорите, что сегодня нет приему, а мне необходимо сегодня же... Бога ради, поиогите мне!



Тот тон, которым сказаны были эти последние слова, сильно шевельнул душу Морденки: он понял, что эта женщина стоит на страшном рубеже, что не помоги он ее нужде, ее голоду- быть может, завтра же она махнет рукою и пойдет на улицу продавать самое себя, свою красоту, свою молодость. Сердце его сжалось... "Дам-ка я ей без залога денег",- мелькнуло в его голове. Он уже запустил было руку в свой боковой карман, как вдруг брови его судорожно сжались и энергическое лицо передернулось нервным движением. "А моя цель, а мщение?- встал перед ним роковой вопрос.- К черту сострадание! Этак ведь допусти себя с первого разу, так потом и пойдет... Всех нищих ведь не наделишь копейкой!"



- Больше двадцати пяти рублей никак не могу, сударыня,- сухо поклонился он.



- Она не пропадет у вас?- решительно псросила женщина.



- Это будет зависеть от вас,- ответил он с прежнею сухостью.



Та стояла в решительном раздумье.



- Ну, нечего делать!.. давайте двадцать пять.



Морденко вынул из ящика две записные книги. В одну внес он число, месяц, год и сделал пометку: "Љ 1", причем рука его нервно дрогнула. "Первый нумер! сколько-то их будет потом?.. Благослови, господи, начало!"- подумал он в эту минуту. Затем обозначил название вещи и сумму- 25 р.с.



- Пишите расписку, сударыня,- предложил, он подав другую книгу и обмакнув в чернила перо.



- Что же нужно писать?- спросила женщина.



- Я вам сейчас продиктую... Пишите: "Такого-то года, такого-то числа и месяца я, нижеподписавшаяся, заложила господину Морденке собственно мне принадлежащую золотую цепочку, с золотым кресттм, за двадцать семь рублей пятьдесят копеек". Пишите прописью, сударыня, словами, а не цифрами.



- Как за двадцать семь? Ведь я... за двадцать пять?..- в замешательстве спросила женщина.



- А законные проценты, как вы полагаете?- улыбнулся он.- Мн-то ведь жить чем-нибудь надобно?.. Без профиту нельзя-с.



Женщина поникоа головой и опять опустила перо на бумагу.



- "За двадцать семь рублей пятьдесят копеек",- продолжал ростовщик своим казенным тоном.- Написали-с?



- Готово.



- Извольте продолжать, сударыня: "сроком на один месяц, по прошествии коего, буде не внесу в уплату вышеозначенной суммы, то лишаюсь всякого права на обратное получение оной вещи..."



- Но... как же это так?.. Помилуйте!- изумленно вскинула она на него голову.



- "...то лишаюсь всякого права на обратное получение оной вещи",- докторально-методическим и сухим тоном повторил Морденко.



Женщина вздохнула и написала требуемое.



- Далее-с... "и обязуюсь нигде не искать судом на такие действия господина Морденки, признавая их, с своей стороны, совершенно правильными". Теперь выставьте, сударыня, внизу, в стрронке-с, год, число и чпс. Который час у нас теперь?- добавил он, взглянув на карманные часы.- Без семнадцати минут одиннадцать. Итак, напишите-с: "десять часов и сорок три минуты пополуночи".



- Это для чего же?- спросила женщина.



- Для того-с, что как ежели через месяц явитесь в означенный срок с уплатой, то и вещицу свою получите,- объяснил ростовщик и подал своей клиентке несколько ассигнаций и несколько мелочи, присовокупив:- Перечтите-с!



- Вы ошиблись,- сказала та, пересчитав врученную ей сумму.



- Никак нет-с, сударыня, я не могу ошибиться,- улыбнулся он, с несокрушимым сознанием полной своей непогрешимости.



- Но тут только двадцать два с полтинй?!



- Так точно-с: двадцать два с полтиной. Проценты за месяц вычтены вперед.



- Но ведь в расписке уже написаны проценты?



- То само собою, а это для верности, на тот конец, ежели вы не выкупите вещь- так за что же пропадать моему законному? Согласитесь сами!..



Женщина горько улыбнулась, Морденко ответил тоже улыбкой, только самого ростовщически-любезного свойства.



- Теперь не угодно ли вам подписать свое имя, фамилию и звание,- предложил он.



Женщина, очевидно, пришла в большое затруднение. Она колебалась. Морденко опять подал ей обмокнутое перо.



- Зачем же это?- нерещительно спросила она.



- Помилуйте-с, как же это "зачем"? Ведь это документ... без того силы не имеет.



Женщина взяла перо, и Морденко стал следить за ее рукою. "Княжна Анна Чечевинская",- прочел он и отшатнулся. Теперь уже он вспомнил, почему ее лицо показалось ему знакомым, и на губах его мелькнула злорадная улыбка. Морденко видел ее раза два у Шадурских и знал от Татьяны Львовны об отношениях Анны к своему патрну. "А!.. барская кровь!..- подумал он с нервическою дрожью.- Это неспроста... Сам бог помогает моей цели... Начало доброе!" И он в волнении стал ходить по комнате, не заметив даже, как княжна молча ему поклонилась и вышла за двери. Морденко был мнителен и суеверен. В этой случайности он видел доброе предзнаменование, нечто таинственное, мистическте, и с этой минуты уже твердо дал себе клятву- до конца преследовать свои цели. Прошел месяц, княжна не явилась за выкупом, и цепочка навсегда осталась у Морденки, которцй хранил ее как первый памятник своей индустрии, как начало задуманной мести. Да, ему трудно было только начало, трудно было задавить только первый человеческий порыв своего сердца, а потом уж стало все легче и легче, так что через год, когда много уже довелось ему видеть в своей квартире и скорби, и нужды, и горя, и слез человеческихх, сердце его было уже сухо и глухо, и сам он весь зачерствел, превратясь в какую-то ходячую железную машину, в автомата, выдающего деньги и принимающего заклады. Теперь уже ни один стон человеческий на в состоянии был дойти до его сердца, ни одна горькая слеза не могла прожечь черствую кору, под которой гнездидась только одна мысль, одно лихорадочное желание- отомстить его сиятельству князю Шадурскому.



Привчыка- дело великое! Но паче всего и легче всего можно привыкнуть к человеческому горю и страданию. В подобной школе человек скорее всего становитая закоренелым циником. Так привык и Морденко к сценам, почти каждодневно повторявшимся у него в квартире.



Сына своего тотчас же по взятии от аушерки поместил он к майору Спице. Отсюда его знакомство с Петром Кузьмичом, который, имея свою специальную отрасль промышленности, дававшую ему кое-какой доходец, не приходил с Морденкой в столкновение по части ссуд и закладов, а потому оба сии мужа и состояли в благоприятельских отношениях. Они иногда навещали друг друга, но Морденко чаще захаживал к майору под предлогом взглянуть на сына, а в сущности затем, чтобы даром напиться чужого чаю. К сыну он был совсем равнодушен, даже втайне находил, что лучше бы было, если б мальчик поскорее протянул ноги; тогда, по крайней мере, за воспитание не платить бы, и сумму, данную на этот конец княгиней, отчислить навеки к своему капиталу. Но мальчик жил, и- волей-неволей- приходилось его одевать, обавать и платить за ученье. В отношении этого ребепка в сердце отца существовала какая-то странная двойственность: ингда пробивалась в нем теплота родительского чувства, голос крови, иногда же беспричинно переносил он на него свою ненависть к "барыне-матери", которая все-таки родила этого ребенка на свет, все-таки он сын ей приходился. Из этого источника и истекала его постоянная холодность.





Время шло- дни за днями, годы за годами- капитал ростовщика накоплялся и принес уже плодя сторицею против своей первоначальной стоимости, а вместе с тем накоплялась и ненависть. Это уже было единственное живое существо, наполнившее собою, если можно так выразиться, весь организм старика. Вне этого чувства и вне задуманного плана для него ничего не существовало. Капитал его возрос уже до двухсот тысяч, а он, еженедельно сводя свои счеты, все еще бормотал своими старческими губами: "Мало... мало... мало..." и все еще считал недостаточным для осуществления своей цели...



Это постоянное преследование одной и той же мысли перешло у него наконец в род помешательства. Он никому никогда не высказывался в ней- и тем-то, стало быть, сильнее и глубже развивалась его idee fixe. Под влиянием ее он состарился преждевременно, погнулся, высох как мумия, пожелтел как пергамент. По временам на него находил страх смерти, и он мучился, терзался и до исступления молился богу, чтобы не послал ему смерти преждевременной, ранее окончания задуманной цели. Страшно бы было взглянуть тогда на эти сверкающие глаза и шевелящиеся губы посреди почти мертвенно неподвижного лица поллоумного старичишки. Думая, что денег все еще мало и мало, он стал отказывать себе во всем, даже в необходимом- в пище, в одежде, в тепле, и под конец сделался отчаянным скрягой, даже начал ходить по вечерам за христорадною милостынею, мечтая этими скудными грошами пополнить свой капитал.



В Петербурге есть несколько особого рода магазиечиков, приютившихся большею частию по подвальным этажам на улицу. В маленьких окнах этих магазинчиков вы можете увидеть и хорошую картину, писанную масляными красками, и оружие в дорогой оправе, бронзу и хрусталь с севрским фарфором, женскую шляпу и мужской пиджак. Тут же лежит черешневый чубук рядом с отделанным в кружева зонтиком и биноклем, разбросаны всевозможные безделушки, вроде яшмовых пресс-папье, костяных точеных шпхмат, малахитовых подсвечников и тому подобных вещей комфортабельного домашнего обихода. Войдите внутрь магазинчика (дверь обыкновенно с пронзительным колокольчиком), и вы увидите
Страница 55 из 146 Следующая страница