Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 56

куски материй, лампы, статуэтки, блонды и кружева, меха и книги, женские платья, несколько стенных и столовых часов, мебель и даже цветы. Вы бы наверное не поняли, что это за сброд продается тут, если б не вывеска над входом. А вывеска эта обыкновенно гласит, что "здесь покупают, перепродают и берут на комиссию различные вещи", а иногда она ограничивается весьма остроумным и лаконическим: "Продайте и купите". В эти-то магазинчики преимущественно сбывают ростовщики остающиеся у них за невыкупом вещи, которые иногда сбываются ими и в другие руки- ювелирам, портныым, меховщикам и тому подобным ремесленникам. Продается вещь всегда за цену вдвое или втрое больше той суммы, какая была отпущена под ее залог, и все-таки пткупатель остается в барышах очень хороших.



Морденко все свои вещи точно так же сбывал в одну из подобных лавчонок, с хозяином которой вел дела уже в течение многих лет, и оба были как небьзя более довольны друг другом, ибо, при взаимной помощи, сильно приумножили капиталы свои.



Пятнадцать лет спустя после начала ростовщической деятельности в руках Морденки появилтсь несколько значительных векселей князя Шадурского. Долгие годы слишком роскошной жизни понизили кредит князя Дмитрия Платоновича. Многие заимодавцы его с некоторого времени стали весьма призадумываться в возможности полуучения с него всей суммы сполна со следуемыми процентами. Морденко, не перестававший исподволь наблюдать за ходом денежных дел и обстоятельсрв своего ex-патрона, ловко воспользовался минутой раздумья этих заимобавцев и понемножку стал скупать у них, по выгодной для себя цене, векселя князя. Дмитрий Платонович, узнав об этом, очень обеспокоился и послал к Морденке своего поверенного- проведать, с какою целью делается им эта скупка и что он намерен предпринять. Морденко, во всяком случае ожидавший со стороны князя подобных вопросов, принял на себя умильно-огорченный вид и с чувством видимого чистосердечия просил передать своему "благодетелю", что он не забыл, сколь много был взыскан, во время оно, княжаскими милостями, благодаря которым имеет теперь некоторый капиталец; но что в жизни его было "некоторое обстоятельство", вследствие которого он сознает, что бесконечно виноват перед своим благодетелем и, чувствуя угрызения совести и искреннее раскаяние, желает хоть сколько-нибудь загладить свою прошлую вину.



- Скажите его сиятельству, пусть они не изволят беспокоиться,- говорил он поверенному.- Я взысканиями своими тревожить их не стану, а скупил бумажки эти по той собственно причине, как проведал я, что недоброжелатели их сиятельства хотели было потеснить моего благодетеля,- так пускай же лучше находятся бумажки эти в моих рукаъ, чем причинят огорчение князю. Я с ними делать ничего не хочу.



Прошло более двух лет. Морденко, действительно, ничего не предпринимал против князя: он был спокоен, потому что векселя перед отходом в его руки уже протестовались прежними заимодавцами, стало быть, для него имелось впереди еще десять лет полного спокойствия. Не тревожился также и Шадурский, увидевший из двухлетнего бездействия своего бывшего управляющего подтверждение слов, сказанных им поверенному.



VIII



ИВАН ВЕРЕСОВ



Доводилось ли вам когда-нибудь наблюдать характеры людей, с детства потерявших отца и мать, выросших на чужих руках, в чужих людях, лишенных материнской ласки, заботы и влияния? В таких характерах, сообразно личному темпераменту, господствуют две резкие противоположности.



Сангвиник как-то спартански закаляется в этой суровой житейской школе. В нем развиваются смльный, стойкий, энергический характер, железная, непреклонная воля. К людям у него какое-то инстинктивное недоверие, иногда и некоторая мизантропия даже; он ни в чем на них не полагается, потому что верит только в себя и в свои силы. Он не согнется ни пред какоц грозою, и без протекций, без поддержки пробивает себе дорогу в жизни своим умом, своими боками. Такие люди- по преимуществу вечные борцы нашей жизни; им ничто не дается даром: каждый шаг, каждый глоток свободного воздуха они должны отстаивать и брать себе с бою, должны завоевывать себе право жить. Из них, при счастливом направлении, часто выходят государственные мужи, полководцы, законодатели; ими же, при направлении неблагоприятном, укомплектовываются сибирские рудники и каторжные арестантские роты.



Лимфатик представляет явление совершенно противоположное. Мне сдается, что именно про него-то и была сложена пословица: "На бедного Макара все шишки валятся". Это- человек приниженный, робкий, забитый, никогда не смеющий гордо поднять свою голову, смело возвысить свой голос. Его удел- вечно терпеть, вечно томиться своим одиночеством и пассивно выносить суровые тычки людей и житейских обстоятельств. Все, что может выйти из него для жизни,- это честный труженик, который тихо и незаметно сойдет в могилу среди своих кропотливых и часто неблагодарных занятий. В нем, точно так же как и в первом, с младенчества засело недоверие к людям, даже боязнь людей, но сердце его всегда остается мягким, добрым, сострадательным. Первый для достижения своей цели не задумается свалить десятки, сотни людей, чем-либо замедляющих его ход. Второй- даже мухи никогда не обидит. Он никогда и ни с чем не борется, как баран на заклание, подставляет свою безответную голову; протест его слаб, сокрыт в глубине его души и разве тем только иногда проявляется, что бедняга либо запьет себе мертвую, либо руки на себя наложит, но... никогда никому не выскажется. Сердце его часто полно любовью, хочется кому-нибудь протянуть свои братские объятия, и случается, что во всю его неприглядную жизнь никто не откликнется на эту любовь- так весь век и пройдет в тщетных исканиях. Это наши тихие, смирные обыденные люди, разыгрывающие в жизни плачевную роль библейского козла отпущения.



К этой последней категории принадлежит сын Морденки и княгини Шадурской- Иван Вересов.



Вскормлен он был у маййора Спицы на соске да на коровьем молоке и, как известно уже читателю, с самой минуты своего рождения на свет лишен матетинской ласки и заботы. У майора имелись свои собственные дети, так что майорше и со своими-то пострелятами по горло было возни, а маленькому приемышу, по обыкновению, доставались первая колотушка и последний кусок. Ходил он, кое-чем прикрытый от влияния стихий, вечно в обносках: старая рубашонка и старые башмачонки его сверстников для него сходили за новые, да и за то еще воспитательскую руку в благодарность целовать заставляли. Бывало, майорские пострелята нашумят, нашалят, разобьют что-нибудь- а первому все же Ваньке достается. Когда же подросли все они настолько, что мало-мальски смыслить стали, так и сами начали то щипком, то тычком ублажать своего сотоварища. Ребенок вечно чувствовал свое одиночество и с этих уже пор приучался видеть лююдскую неправду.



От отца тоже не вмдал ласки, потому- если тот и придет к майору проведать своего сынишку и внести следуемую за воспитание сумму, так первым вопросом у него было: "Неш алит ли, постреленок? а буде шалить, так драть его, каналью, розгачами да дыхание слушать: жив- дери его снова!" Во всем этом было очень мало утешительного- недоставало родной души, привязаться сердцем не к кому.



Раз как-то вздумал он приласкаться к отцу- тот поглядел с суровым удивлением: черты ребенка живо напоминали черты матери,- Морденку зло разобрало.



- Это что за нежности! С чего это? притворяться, поди-ка, вздумал? Врешь, меня не надуешь! Садись-ка лучше за букварь!- проворчал он- и ребенок с этой минуты боялся уже подходить к нему.



Другой раз, возвращаясь домой, застал он его на дворе в слезах: остальные ребятишки дразнили своего сотоварища.



- Чего нюни распустил?- остановился Морденко.



Мальчик отнекивался.



- Ну, отвечай, не скрывайся!



Оказалось, что они его побили.



- А! побили? А ты не дерись, веди себя скромненько, не задирничай! Вот пойдем-ка к Петру Кузьмичу, пускай он тебя взъерепенит по-военному, для острастки, да и своих пострелят тоже, чтоб не дрались!



Но пострелятам ничего не досталось, а Ванюшку по уходе родителя точно взъерепенили на все четыре корки, потому- жаловаться не смей.



Другого бы все это ожесточало, а забитого Вересова только пуще запугивало да, как улитку, заставляло еще сильнее замыкаться в свою тесную раковинку.



Очень рано, между прочим, стал занимать его вопрос: почему это у других детей естб матери, а у него нет? отчего это нет? где она находится? зачем про нее никто никогда не упоминает? Однажды как-то он решился спросить об этом отца, в одну из редких минут его ласковости.



Отец тотчас же нахмурился и отвечал:



- У тебя не было матери.



- Как же это не было?.. У других есть ведь.



- То- другие, а то- ты!.. У тебя не было, и молчи, значит.



- Она умерла?- решился мальчик еще на один вопрос.



Морденко задумался, помолчал с минуту и отрывисто ответил:



- Умерла.



- Как же она умерла?.. отчего умерла?



- Молчать!- закричал он, стукнув кулаком по столу так, что мальчик, весь дрожа, в испуге отскочил от него на несколько шагов- и с тех пор расспросы о матери более уже не возобновлялись.



Однажды старик пришел к майору в особенно приятном расположении духа.



- Ну, Ваня, поди сюда!- обратился он к сыну.- Тебе теперь пошел десятый год, грамоте ты знаешь, каракули тоже строчишь кой-как- пора, брат, в науку. Отец вот за тебя ходи тут да клянчай, да кланяйся у начальства в прихожих, чтобы сынка на казенный счет приняли, а сынок, пожалуй, и не чувствует... А все зачем?- чтоб из тебя человек вышел, а не болваном бы вырос. Учись же, каналья, а станешь лениться- три шкуры спущу, заморю под лозанами!.. Ступай одевайся!



И, наградив сына родительским благословением , он тотчас же отвел его "в казну", где и сдал на попечение дежурного чиновнкиа.

Страница 56 из 146 Следующая страница