Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 68

временно затруднительные обстоятельства, сводящиеся к невозможности уплаты по каким-нибудь пустячным счетам (тысячи в три, в пять, а иногда и более). Предупредительный искатель обыкновенно с любкзностью предлагал услуги своего кармана; баронесса награжщала за это милым пожатием руки, обворожительным взглядом и после некоторого колебания соглашалась на предлагаемый ей "заем", прося только, чтоб эта приятельская услуга осталась в тайне. Искатель, конечно, самым искренним образом давал свое слово и уезжал, вполне уверенный, что получил новый шанс к крепким бастионам ее сердца. Стоило, например, баронессе заметить, что ей очень нравится какая-нибудь драгоценная вещь, виденная ею в таком-то магазине,- и очень часто случалось, что дня через два эта самая ебзделушка являлась на ее камине или туалете, незаметно поставленная туда, в ожидании будущих благ, рукою предупредительного обожателя. Оба Шадурсаие были одними из самых ревностных ее данников. Татьяна Львовна все это знала и потому вполне справедливо опасалась за свое состояние, ибо в течение одной только зимы батюшка с сыном починали уже тратить пятнаадцатую тысячу на прихоти очаровательной акулы- а что же предстоит еще дальше, если дела пойдут таким образом! Княгиня, конечно, могла бы принять более энергические меры, то есть секретно попросить влиятельных людей о временном удалении сына из Петербурга по каким-нибудь подходящим поручениям, хоть о срочном переводе его на Кавказ, а расслабленного гамена увезти, по совету докторов, лечиться за границу, но... участь ее собственного сердца препятствовала употреблению столь энергической меры: образ Владислава Карозича (Бодлевский тож) слишком нежно царствовал в этом сердце и парализовал собою всякие решительные начинания. Ведь это уж, может быть, последний... последний! и- как знать?- отыщется ли кто-нибудь еще, равный ему по достоинствам ип оложению, кто бы согшасился впоследствии вступить в ампла поклонника ее увядшей красоты?



Стало быть, об энергических мерах нечего и думать, а надо поискать другие, более удобные, которые привели бы к желанным утешительным результатам.



Княгиня знала дилетантскую слабость своего сына к женщинам. Она понимала, что отвлечь его от баронессы может только одна женщина, которая бы явила собою какие-нибудь новые, оригинальные стороны, могущие служить контрастом качествам баронессы, но контрастом столь же обольстительным и завлекательным, как и эти качества. Словом, требочалось увлечение в другую сторону; и его-то предстояло отыскать в возможно скором времени.



Среди таких размышлений однажды застал княгиню Полиевкт Харлампиевич Хлебонасущенский, явившийся к ней доложить о весьма затруднительном обстоятельстве: по двум векселькам молодого князя надо было произвести плату в три тысячи рубле серебром, да кроме того их сиятельство призывали его, Хлебонасущенского, с требованием взаймы четырех тысчонок, которых, как перед истинным богом, нельзя достать.



- Да скоро ли же этому конец?- вспылила княгиня, выслушав представление управляющего.- Куда же поглощаются все эти деньги?



- Вашему сиятельству уж небезызвестно, куда именно,- хитростно ухмыльнулся Полиевкт Харлампиевич, прилизывая ладонью свои височки,- все туда же-с... Конечно, их сиятельство прихоть свою тешат: говонят, что изволили госпоже баронессе в карты проиграть... Оно известно, долг обязательный, а только нашим-то делма тяжеленько становится: не вытянем, матушка, ваше сиятельство, как перед истинным говорю,- не вытянем, потому- квинту натягиваешь, натягиваешь, она тебе пищит, пищит, да и лопнет.



- Я придумала средство- может быть, подействует... слышала я, что тут есть одна особа, которая может помочь... Посоветуемся,- предложила Татьяна Львовна- и вследствие этого совещания Полиевкт Харлампиевич Хлебонасущенский отправился на секретную аудиенцию к Амалии Потаповне фон Шпильце.



- Я беру большое участие в молодом князе,- говорил он ей,- потому как я знал его еще вот эдаким (примерное указание на аршин от полу), так мне известен вполне его характер... Молодой князь нисколько не жалеет себя, здоровью его вред наносится, а родители сокрушаются, в особенности ее сиятельство. А мне, по моей близости к их семейству, поручено, так сказать, спасение молодого князя. Спасение может произойти от особы прекрасного пола, которая сумела бы на время развлечь их душу... Только надо все это обделать как можно политичнее... Княгиня уж не останется в долгу насчет благодарности... А вам, изволите ли видеть, ваш превосходительство, нужно девицу юную, непорочную, богобоязненную, так сказать, и притом образованную- чтобы, значит, для молодого князя новость в этом предмете была...



Генеральша подумала, сообразила и дала обещание исполнить просьбу Полиевкта Харлампиевича, предварив его, что в случае удачи нужно будет дать за труды три тысячи серебром. Полиевкту Харлампиевичу внутренно очень не понравилась такая почтенная сумма, однако он отвечал, что за этим дело не станет, только, как человек пунктуальный и стобразительный, почел нужным осведомиться, что именно следует разуметь "удачей" в настоящем разе. Амалия Потаповна пояснила, что, по ее разумению, удача будет заключаться в том, если князю понравится избранная ею особа и он обратит на нее существенное внимание. Полиевкт Харлампиевич сообщил, что и по его личному разумению под удачей следует понрмать то же самое, и откланялся, заявив надежду, что ее превосходительство не оставит его своим посильным содействием, ибо чрез то самое она поможет совершению даже очень доброго дела насчет спасенния жизни молодого человека.



На другой день Амалия Потаповна поехала в Колтовскую.



XVII



В ТЕАТРЕ



Большой тестр был полон. Зала горела тысяью огней, радужно игравших в хрустале огромной люстры. Все ярусы лож представляли непрерывную пеструю шпалеру женских головок и нарядов. Если бы наблюдатель захотел проследить по выражениям этих лиц те чувства, которые пробуждают в этиз душах звуки итальянской оперы, то увидел бы он слишком большую разницу между низом и верхом огромной залы. В бенуаре и бельэтаже- выставка пышных куафюр, открытых плеч, блестящих нарядов... Одни физиономии блещут бесцеремонным, гордо-самоуверенным нахальством- это оперная прпнадлежность самых модных, грпмящих камелий. Здесь господствует слишком большая открытость бюста, рук, плеч и спины. Здесь из каждой безделки, из каждого брильянтика, ленты, кружевной оборки так и выглядывают убитые на них и нетрудно доставшиеся тысячи. Другие физиономии носят характер элегантной скромности и невозмутимого достоинства римских матрон; они так и стремятся изобразить, будто наслаждаются звуками, но- увы!- внимательный глаз наблюдателя непременно подметил бы, чть наслаждение это не истинно сердечное, а деланное, фальшивое, сочиненнное, ибо так уже надлежит, так "принято", что хотя бы мы и ничего, кроме страусовой польки, в музыке не смыслили, но, находясь в числе абонентов итальянской оперы, обязаны изображать наслаждение мотивами Россини и Мейербера. Эти физиономии принадлежат Дианам большого света и представительницам золотых мешков.



Переведите свой бирокль ярусом выше- и вы явно придете к заключению, что женские личики как бы говорят своими взгшядами:



"И мы тоже абонированы в итальянской опере, потому что и мы тоже принадлежим к порядочному обществу".



Это- ярус блаженного самообольщения и бюрократически превосходительных самолюбий. Наряды что есть мочи стремятся подражать бельэтажу и уравняться с ним.



Подымайое бинокль выше и выше- и глаза ваши проследят сознательное внимание к музыке, сознательное наслаждение ед. Ложи переполнены зрителями, глаза и шеи тянутся к сцене, в куафюрах отсутствие пышности, в нарядах господство черного и серого цветов; на физиономиях все менее и менее написано дутых претензий,- вы начинаете мириться с оперой, вы приходите к мысли, что здесь не исключительно только выставка волос, бюстоов, нарядов и косметик. Но закиньте совсем свою голову, чтобы узреть тропические страны горных мест, где самой судьбой предназначено быть блаженному раю,- и, боже мой, какой искренний, увлекательный, юношески пылкий восторг прочтете вы на лицах этих студентов, кадетов, бедненьких чиновников, гувернанток, учениц консерватории! Вы увидите уже ясно, что не внизу, а вверху помещаются истинные дилетанты и настоящие, искренние ценители музыки, и тем смешнее, тем жалче покажутся вам роскошно-комфортабельные нижние ярусы.



В иображаемый нами вечер особенное внимание элегантных рядов партера прислекали две ложи. Одна приходиласб почти против другой, с тою только разницей, что одна принадлежала бельэтажу, а другая- литерная- приходилась ярусом выше. Из обеих выглядывало по прелестной женской головке, на которые в антрактах были устремлены почти все бинокли черных фраков и блестящиих мундиров.



Обе вполне прекрасны, неподдельно свежи, неподдельно молоды, чего- увы!- никак нельзя было сказать про тех Аспазий бельэтажа, которые молодость покупают в косметических магазинах и скорее годятся на амплуа театральных Мегер, чем на роли Фрин и Лаис нашего времени.



- Кто эта особа?- спрашивлаи в партере, указывая на головку бель-этажа.



- Как! вы не знаете?.. О, barbare!* да где живете вы после этлго?! Не знать хорошенькой женщины в Петербурге!.. Это- танцовщица, mademoiselle Брав...



______________



* Варвар! (фр.)



- А чье она приобретение, чья собственность?



- Князя Желторецкого.



- Il n'a pas un mauvais gout, le prince!*



______________



* У князя не дурной вкус! (фр.)



- Да вот и он... Глядите, входит в ее ложу...



- Гм... а ведь недурно быть обладателем такой женщины?



- Еще бы! А вы слыхали, какой он ей праздник задал?..



- Magnifique, mirobolant!*



______________



* Великолепно, восхитительно! (фр.).



- А там кто такая?
Страница 68 из 146 Следующая страница