Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 69

вон, видите- в литерной? Une tete de Greuse*,- говорили, указывая на друоую головку.



______________



* Головка Грёза (фр.).



- А! в самом деле, это совсем новинка!.. Кто она? с кем она? Кто знает?



Но о последней никто в партере не мог сообщить надлежащих сведений. Между тем впечатление было произведено весьма заметное- новинкой заинтересовались.



- С нею кто-то есть, однако,- продолжались партерные наблюдения,- кажется, дама,- постойте-ка, поглядеть, что ли, в бинокль...



- Ба! да это известная генеральша!.. Ну, так и есть: она!



- Она? те-те-те... Стало быть, дело в купле и продаже.



- Разумеется, так!



- Понимаем...



И говор в таком роде расходится далее, по всему партеру.



Общее впечатление, производимое двумя головками, не бесследно отразилось на молодом князе Шадурском. Самолюбие его, привыкшее сознавать в себе чувство постоянного первенства, тотчас же засосал неугомонный червячок. Молодая, почти девочка, mademoiselle Брав являла собою слишком разительный контраст с теми блеклыми женщинами, которые давно уже не представляли ничего нового для князя и людей его категории. Отношения ее к Желторецкому показались Шадурскому чем-то новым, оригинальным и потому уже привлекательным. Желторецкий был его товприщ и даже весьма сильный соперник в общественном положении, поэтому князь Владимир втайне очень его недолюбливал. Теперь же, видя в театре всеобщее внимание к ложе бельэтажа, слыша этот говор, расточавший похвалы мошодой девушке, подле которой в одном из антрактов появился сам Желторецкий, тогда как никто, кроме его, не переступал за порог той ложи,- князь Владимир поддался сильной досаде, подстрекнувшей в нем ревнивые домыслы: "Зачем, дескать, он, а не я первый, выдумал эту штуку? Зачем я несколько месяцев понапрасну торчу у баронессы фон Деринг, тогда как по своему положению мог бы, даже должен иметь свою собственную любовницу, о которой бы все говорили, любовались и завидовали мне?"



Сама судьба являлась на помощь молодому князю. Он не упустил из виду и литерной ложи, где сидела другая, никому не известная, но точно так же всеми замеченная девушка, за которою вырисовывался силуэт генеральши фон Шпильце.



"А чем черт не шутит?"- решил сам с собою Шадурский и тихо удалился из партера.



XVIII



СТРАНА ФАНТАСТИЧЕСКАЯ,



НО БЕЗ ПРИМЕСИ ИДИЛЛИИ



- Eh bien, calme-toi, calme-toi, mon enfant, mon petit bijou!..* Ну что ж, ну, зачем плакать?- нежно утешала генеральша фон Шпильце на пути из Колтовскоой, увозя в карете рыдающую Машу.- Вить я тебе тетенька, родной тетенька, я ж тебе люблю, mon ange!** У меня хорошо тебе будет.



______________



* Ну, успокойся, успокойся, дитя мое, моя дорогая! (фр.)



** Мой ангел! (фр.)



Но Маше как-то противны были эти ласки.



- Зачем, зачем вы увезли меня оттуда?- рыдала она.



- А что ж, нельзя иначе; мы вместе жить будем; старики приходить будут, и мы до стариков приезжать будем,- объясняла Амалия Потаповна.



Последнее обещание несколько утешило молодую девушку, так что она уже гораздо спокойнее доехала до квартиры генеральши.



Эта роскошная лестница, швейцар, цветы и вся обстановка великолепного жилища г-жи фон Шпильце произвели сильное и новое впечатление на Машу: она еще в жизнь свою не видала ничего подобного, ибо вообще о роскоши и богатстве составила себе смутное понятие только по книжкам. Генеральша показала ей предназначенную для нее комнату во втором отделении своей квартиры- и комната эта после бедной девической кельи показалась Маше верхом изящного комфорта. Тотчас же по приезде было послано вниз за модисткой, которая сняла с Маши мерку и принесла целый выбор шляпок, манто и прочпх нарядов.



Маша дивилась и не верила глазам своим, не понимая даже, почему все это вдруг так случилось и зачем, по какой причине все это нвезапно является к ее услугам только теперь, тогда как до этой минуты она должна была жить в бедном колтовском домике. Что все это значит? и неужели генеральша ей родная тетка, и кто были ее настоящие родители, где они теперь?- допытывала она самое себя- и ни на один из множества подобных вопросов не могла доискаться положительного ответа, ибо генеральша очень коротко, хоть и весьма нежно сказала ей: "Так нужно было",- и затем, посредством нового притока ласк, отстранила дальнейшие объяснения.



Обеденный стол был накрыт только для двоих, но сервирован так великолепно, что бедной девшуке не шутя показалось все это каким-то сном, фантастической сказкой- начиная от массивных серебряных канделябр, от хрустальной вазы с дорогими фруктами и кончая блюдами, которых она никогда еще не едала. Маша едва прикасалась до кушанья (ей было не до еды), но чувствовала, что простому кулинкрному искусству Пелагеи Васильевны далеко до этих артистических поварских произведений.



В доме генеральши поражало Машу все, что ни попадалось на глаза,- все для нее казалось новым, невиданным, заставляло вглядываться, размышлять и в первые минуты настолько рассеяло, что тоска разлуки и воспоминание о Поветиных примолкли в ее сердце. Наплыв ощущений, испытанных ею в течение этого дня, был слишком велик и разнообразен, так что ей необходимо надо было успокоиться. Генеральша проводила Машу в ее комнату и спросила, не хочет ли она почитать чио-нибудь? Маша согласилась. Амалия Потаповна прислала ей французский роман- одно из тех произведений, которые завлекательно действут на молодое воображение, раскрывая перед ним заманчивый мир сладострастных образов и ощущений, и незаметно, капля за каплей вливают соблазнительный яд в свежую, ко всему чуткую душу.



Амалия Потаповна в своей сфере была тонким и опытным стратегиком. Роман действительно увлек молодую девушку, так что она безотчетно поддалась нравственному обаянию тех инстинктов, на которые жгучн действовали эти страницы, необыкновенно быстро и жадно поглощаемые ею. Генеральша несколько раз осторожно, на цыпочках, подходила к ее двери, заглядывала в замочную скважину и каждый раз отходила необыкновенно довольная собою: медикамент действовал- девушка читала.



Часу во втором ночи она закрыла книгу, кончив последнюю страницу, и с сладким чувством необыкновенной истомы и неги, улыбаясь, потянулась на своей новой, эластически мягкой потсели, ощущая холод чистого батистового белья.



Она закрыла глаза- и в разгоряченном воображении ее соблазнительно зареяли картины только что конченного романа, туманно проросилась целая вереница сцен и образов, из которых каждый вводил молодую девушку в новый, неизведанный ею мир, раскрывая его заманчивые тайны. Ею овладело какое-то странное чувство, странное состояние нервов, так что случайное прикосновение своей же руки к собственному телу заставляло ее как-то электрически вздрагивать и испытывать в эти минуты такого рода небесприятное ощущение, как будто прикасалась и гладя птводила по телу не ее собственная, а чья-то другая, посторонняя рука. Маша крепко обняла свою подушку, прильнув к ней пылающей щекой, и через минуту заснула под неотразимым веянием тех же образов и ощущений.



Проснулась она рано, в комнате было еще темно, только ночная лампа чуть мерцала потухающим светом. Нервы ее поугомонились, и тут-то, в этой предрассветной тишине, напало на нее раздумье. Ей показалось чуждою, холодною, неродною эта роскошная комната,- как будто какая тюрьма, неприветно огородили ее эти оклеенные дорогими обоям истены,- и на Машу напал даже страх какой-то. Представилось ей, что ер навеки разлучили с Петром Семеновичем и Пелагеей Васильевной, что она уж больше никогда их не увидит- и сердце ее мучительно сжалось. "Зачем это она прислала мне вчера такую книгу? Я никогда еще таких не читала,- подумалось ей между прочим.- Что это, хорошая или дурная книга? Отчего это вчера мне было так приятно читсть ее, а сегодня как будто стыдно?.. как будто совесть мучит? Отчего я боюсь этой женщины- все какою-то недоброй кажется она мне... Какая моя жизнь здесь будет, что-то предстоит мне тут?"- раздумывала Маша, и чем больше вдавалась она в такие мысли, тем безотраднее представлялись картины этой будущей жизни. Становилось тяжело на душе, подступали слезы. Маша встала с постели, бросилась на колени и долго молилась, без слов, без мысли- одним немым религиозным порывом.



Легкий скрип двери вывел ее из этого экстаза. Она чутко вздрогнула и оглянулась: на дворе уже совсем светло, а у порога стоит горничная генеральши и объявляет, что и хпревосходительство уже встали, ждут кофе пить и просили поскорее одевться, чтобы ехать вместе с ними в Колтовскую.



Все сомнения Маши мигом рассеялись, комната снова казалась приветливой и светлой, жизнь такой легкой, веселой, генеральша такой доброй, хорошей женщиной- даже полюбила ее Маша в эту минуту- и она, быстро вскочив с колен, набросила на себя утренний пеньюар, несколько сконфузясь при мысли, что посторонний человек подглядеш ее молитву.



Свидание со стариками необыкновенно весело и счастливо настроило Машу на нынешний день. В первый раз в своей жизни она с таким сладостным трепетом подъезжала к родному деревянному домику, в первый раз обнимала такими крепкими объятиями дорогих ей людей. Генерадьша уверила, что станет каждую неделю привозить ее в Колтовскую- и Маша была уже вполне счастлива одним этим обещанием. Немного взгрустнулось ей только тогда, когда поднялась наверх, в свою покинутую комнату, где и зеркальце, и Наполеон с бонбоньеркой, и стол с семенами стояли по-прежнему и, казалось, так приветливо глянули ей навстречу.



"Все по-старому... одной меня только нет!"- подумала Маша и смахнула рукой выкатившуюся на ресницы слезку. Несколько вещиц она взяла с собою, на память о прежней жизни.



Потом рысаки генеральши помчали ее по Невскому проспекту, который кипел экипажами и пестрым гуляющим людом. Маше редко доводилось посещат
Страница 69 из 146 Следующая страница