Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 78

я стул.



- Вы, смею предполагать, не воспитанница ли ихняя?- вопросил капитан, раскуривая трубку.



Маша не в силах была отвечать и только утвердительно кивнула головой.



- Так-с... слыхал... слыхал... Стало быть, чувствуете потерю? Это делает вам честь. Не забывай отца твоего и матерь твою, даже если бы ты сидел между принцами. Таково мое правило. Не прикажете ли закусить чем бог послал? Нет? Ну, так я один закушу, с вашего позволения,- заключил капитан, глотая рюмку водки.



- Расскажите... что это... как все это случилось?- обратилась к нему девушка, чувствуя в эту минуту полное сиротство.



- Очень просто: все люди смертны. Я- человек, значит- я смертен. Так говорит философ. Все, что я знаю- ничего не знаю. Наслышан же от соседей таким образом: после отъезда воспитанницы, то есть вас, медмуазель, тетенька Пелагея Васильевна (царство небесное!) впала в тоску ;жаловалась, что желает вас видеть, и не знает, где вы обретаетесь и совсем забыли ее. Даже была сна и аппетита лишившись, заболела вскоре горячкою и отошла в предел всевышнего. Так повествуют наши хроники. Дяденька же, Петр Семеныч, после такого пассажа с тетенькиной стороны предался пагубной страсти насчеь крепительного напитка и лишился умственных способностей. Вызывали наследников. Я на ты пору, прочтя извещение "Сенатских ведомостей" о вызове наследников и находясь временно в Санкт-Петербурге, предъявил свои права, так как я довожусь тетеньке родным племянником по мужской линии,- и, по наведении достодолжных справок, был введен в пользование. Вот и весь мой анекдот в том заключается.



- Где же она похоронена?- спросила Маша, с трудом глотая подкатывавшие к гоилу рыдания.



- Места погребения с точностью указать не могу, но наслышан, что на кладбище Смолегския богоматери. Впрочем, человеку после смерти все равно, где бы ни был погребен он. А вот вам, медам, не угодно ли купить у меня кое-какие остатки мебели?- продолжал Закурдайло, указывая на стол, диван и два-три убогие стула.- Я все сбываю понемногу, потому, говорю вам, я- киник. Меня и в полку все киником звали- и я горжусь. Это все вещи, и потому- излишнее; как человек, я только обязан удовлетворять мои физические потребньсти, а это все,- заключил он, кивнув глазами на мебель,- это все- комфотр и суета. Я помышляю так, чтобы мне в монахи идти. Как вы полагаете?



- Вы говорите, старик в Обуховской?.. Его можно там видеть?- сказаьа Маша ,подымаясь с места.



- Хоть сию минуту; на это, кажется, запрету там не полагается,- расшаркался Закурдайло и, когда Маша ступила за порог, в прихожую, остановил ее благородно-просительным жестом руки.



- Я не прошу взаймы, потому что не имею привычки отдавать,- начал он с достоинством,- но, м-медам! Отъявленному пьянице и негодяю капитану Закурдайле на выпивку!.. На выпивку пожалуйте нечто! Нечто на выпивку!



Маша опустила руку в карман и подала ему рублевую бумажку.



Капитан снова запахнулся и стал расшаркиваться.



- Же сюи шарме!.. Же сюи аншанте де вотр бонте, м-медам!* и непременно поцеловал бы вашу ручку, если бы вам не скверно было протянуть ее такой ска-атине, как ваш покорнейший слуга. Адью, медам, адью! Ж-же ву занпри!**



______________



* Я очарован!.. Я восхищен вашей доброто, сударыня! (фр.)



** Прощайте, сударыня, прощайте! К вашим услугам! (фр.)



И капитан любезно захлопнул за нею двери.



- В Обуховскую больницу,- сказала Маша извозчику, не помня себя от щемящего горя и рыданий.



XXV



XIV ОТДЕЛЕНИЕ ОБУХОВСКОЙ БОЛЬНИЦЫ



Каждому петербуржцу очень хорошо знакомо по наружности длинное здание на Фонтанке, близ Обухова моста- здание в совершенно бесцветном, казенном стиле, с фронтоном, на котором в высоком слоге изображено: "Градская обуховская больница", вместо "городская", что, без сомнения, составляло бы слог обыкновенный, тривиальный.



Если вы войдете в эту градскую больницу с ее главного подъезда, то, пройдя шагов двадцать по площажке сеней, очутитесь в поперечном коридоре, перед дверью, где прибита доска с надписью: "XIV отделение". Для человека, который, не будучи знаком с назачением этого отделения, переступил бы за порог ведущей в него двери, неожиданно предстало бы, в иную пору, очень грустное зрелище. Первое, что могло бы неприятно поразить его,- это отчаянные крики ужаса и страдания, корчи и борьба человека, подставленного коротко остриженной, а иногда и совсем бритою головою под холодные струи душа, имеющие назначение освежать его больную голову. Он рвется, мечется под сильными руками трех-четчрех служителей и наконец, изнеможенный, покоряется своей участи.



Вид страдания, каково бы оно ни было, неотразимо действует на каждого болезненно-грустным впечатлением; но грустнее всего иобиднее всего для нравственного и разумного достоинства человеческого- это вид умалишенного и его страданий. Грустнее всего то, что, несмотря на всю тяжесть впечатления, вы порою не удержитесь от самой неожиданной и вполне невольной улвбки.



Старуха Поветина умерла от тоски. Когда так нежданно и быстро разлучили ее с Машей, когда эта последняя совершенно потерялась у нее из виду, так что та совсем уже не знала, ни где она, ни что с нею, бедная старуха не выдержала такого испытания и упала духом. Любящая и привязчивая душа ее не сжилась с этим сиротством, затосковала, захирела, и- вскоре одной незначительной простуды было совершенно достаточно, чтобы Пелагея Васильевна, обессиленная уже своим моральным горем и каждодневною скрытою тоскою, отправилась к праотцам, в болотистую почву Смоленского кладбища.



Горе и сиротство старухи были вполне равносильны и для ее мужа. Но со смертью ее тяжелый груз этой печали удесятерился. Поветин остался круглым бобылем и, как известро уже читателю, запил весьма нешуточным образом. За нетрезвость и бесполезность его выгнали со службы- старик сошел с ума.



И вот в одно утро очутился он в ванне, под холодной струей воды, принял эту купель посвящения, которая неукоснительно встречает каждого грядущего в дом умалишенных; затем облекли его в больничный халат серого сукна, на ноги надели шлепанцы-туфли и впустили в длинный, довольно широкий, но полутемный коридор, по одной стороне которого идет ряд дверей с окошечками от отдельных нумеров. В одном из них ему указали железную кровать под тощим и довольно грязноватым байковым одеялом и сказали, что это его место и что здесь он может спать. Старик очень любезно поклонился и не прекословил.



- Скажите, пожалуйста, ведь это здесь родильный дом, не так ли?- отнесся он тотчас же к своему сотоварищу по нумеру, который, сидя на кровати перед маленьким столиком, писал какие-то бумаги.



- Здесь-то?- отозвался с необыкновенной важностью и достоинством сотоварищ, тоже весьма уже пожилой человек.- Нет, здесь отделение умалишенных, сумасшедший дом, а не родильный.



- Это неправда, это не может быть, я знаю наверное, что здесь родят; с тем меня и привезли сюда,- оспорил Поветин.



- Что-о?- строго поднялся с места сотоварищ.- Ты осмелился опровергать меня? Ты знаешь ли, кто я таков и какой сан на мне? Я- император! Император Петр Первый, великий преобразователь России, посажен сюда хитростию и происками бунтовщиков-изменников. Кланяйся мне! я доверяю тебе мою тайну- пойдем!



И он, всемилостивейше взяв Поветина под руку, повел его из нумера в длинный коридор, где ходили на свободе человек до двадцати больных. Каких только звуков и голосов не было слышно в этом коридоре!



- Ку-ка-реку-у!- кричит один несчастный, сидя на корточках и воображая собою курицу, которая испорчена злыми людьми и потому поет петухом.



- La mia letizia!*- раздавалось на противоположном конце, мешаясь с декламацией оды "Бог" Державина.



______________



* Моя радость! (ит.)



- Аксеновский паде, подержи, по-дер-жи на уме!- убеждал пустое пространство четаертый субъект, помешавшийся в роковой момент своей жизни, когда нежданно-негаданно застал свою жену с ее любовником.



- Пой акафист мне, пой!- настаивал пятый, тщедушный человек, приставая к угрюмому дьякону.



- Зачем акафист? Я тебе матку-репку спою,- мрачно ответствовал помешанный дьякон.



- Нет, ты мне акафист споешь! Стойте!- взял он за руки Поветина с императором.- Ангелы и архангелы мои, Варахиил и Михаил! казните его, каналью! жупелом, жупелом его хорошенько!



- Ну, что же, разве это не сумасшедший дом?- очень рассудительно и, по-видимому, совершенно здраво обратился к Поветину император.- Этот несчастный воображает, будто он бог... И я обречен томиться между ними!..



- Да, бог; вы правы! А и устал же я сегодня, господа! ух, как устал- моченьки нету!- сказал, руки в боки, тщедушный.



- Отчего же вы устали?- благодушно отнесся к нему император, как здравомыслящий к помешанному, и толкнул при этом слегка Поветина: дескать, слушай, слушай, какую дичь понесет!



- А как вы думаете? в нынешнюю ночь дважды смахал на небо и к обеду- как видите, вернулся! а к вечеру опять-таки- фить!- ответил тщедушный, взмахнув рукою кверху.



- А далеко это до неба?



- Да, порядочный-таки конец! Прямым путем, по столбовойд ороге- сорок пять, а в объезд, пожалуй, верст семьдесят будет.



- Зачем же вы так часто катаетесь?



- Да ведь нельзя же: администрация! Я в переписке с Авраамом; знаю, что там пружина в замке испортилась, а он мне депешу не шлет; ну, я и поехал! Моли меня, человече, о чем хочешь- все тебе дам, все исполню!- прибавил он, вдруг обратясь к Поветину.



- Да вот... скоро срок мне... на сносях хожу- родить скоро надо,- кланялся Петр Семенович,- так уж нельзя ли, чтобы девочку родить, девочку Машу...



- Этгоо не могу; не в законах природы, и ты сумасшедший!- серьезно, подумав с минуту, ответил тщед
Страница 78 из 146 Следующая страница