Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 79

ушный.- Для этого я создмл женщину, Еву; а вот росту тебе прибавить- вершка четыре или пять- изволь! Это могу хоть сию минуту.



- Ты опять кощунствуешь?!- укоризненно подошел к тщедушному молодой человнк очень симпатичной наружности.- Мир создал не ты. Этот мир, эта природа, звезды, солнце, луна, все эти моря и горы, деревья и цветы- ведь все это так хорошо,- говорил он, одушевляясь и постепенно приходя в больший и больший экстаз,- все это так прекрасно, что не могло быть создано грубою рукою мужчины. Мир создала женщина, прекрасная, чудная женщина. Только рукою женщины и могло все это так создаться... Она- моя богиня, я в нее влюблен, я ей поклоняюсь... Я- секретарь создания... Вот вам, люди, завет моей богини: не ешьте мясного, не носите кожаного, потому всякий последий червячок жить хочет; убить его мы не имеем права. У нас есть мед, коренья и плоды. Любите мою богиню, обожайте ее!



В эту минуту тщедушный, оскорбясь пропагандой, которая шла вразрез с пунктом его помешательства, влепил сильную и звонкую пощечину секретарю создания. Пошла потасовка. Два служителя, мирно игравшие доселе в шашки, вскочили со скамейки и бросились к дерущимся. Тотчас же появились на помощь к ним еще трое, с холщовой сумасшедшей рубашкой, кожаными рукавицами и ножными браслетами.



Через минуту оба бойца были уже лишены возможности продолжать поединок: руки тщедушного человека мигом упрятались в длинные рукава рубашки, а руки секретаря создания очутились в толстейших кожаных нарукавниках, которые, словно хомут, надевались на шею и плечи и стягивались на пояснице крепчайшими ремнями. Секретарь создания в минуты бешеной экзальтации становился необыкновенно силен, так что рубашка оказывалась для него мерою недействительною, ибо прочгые швы ее трещали на нем, как опорки. Когда оба увидели себя в невозможности продолжать побоище, то ярость тщедушного обратилась на себя самого: он упал навзничь и стал колотиться затылком об пол, а секретарь, воспользовавшись как-то минутой оплошности сторожей, вырвался из их рук и, кинувшись на своего противника, принялся пинать ногами. В минуту на том и другом очутились ножные браслеты, с которыми они могли только стоять, но уж никак не ходить, почему оба были унесены в темную комнату, обитую мягким войлоком, и пристегнуты ремнями к железным кольцам.



Вся эта сцена и энергическая расправа произвели столь сильное впечатление на старика Поветина, что он не на шутку перепугался и трусливл побежал в свой нумер, откуда уже боялся выходить. И эта боязнь осталась у него постоянною. Он уже и носу не показывал в общий коридор, трепетал при одном виде служителей и с утра до нтчи, сидя на своей кровати, перебирал пеленки и распашонки, заготовленные еще покойницею Пелагеей Васильевной в ожидании будущего сына или дочери. Старику не препятствовали захватить эти вещи с собою в больницу, да он бы и н расстался с ними, так как они служили для него теперь единственным развоечением, предохраняя от мучительной тоски. Помешательство его было тихое, кроткое и заключалось в том, что он перебирал, раскладывал, гладил, развешивал и гладил, развешивал и вновь складывал свои ребячьи принадлежности, ожидая скорого разрешения себя от бремени. Он сладко мечтал о том дне, когда родит на свет девочку Машу, уверял всех, что ходит уже на сносях и чувствует, как ребенок играет у него в животе.



Сумасшедшие весьма основательно улыбались на эту идею и, по большей части с искренним сожалением, находили его помешанным.



* * *



Маша со слезами бросилась к нему на шею.



Врач, специально заведующий отделением умалишенных, ждал благодетельных последствий для больного от этой встречи.



Но Поветин не узнал свою приемную дочку.



- Ах, наконец-то мне вас привели!.. Ведь вы акушерка?- застенчиво обратился он к девушке.



- Папочка, голубчик, ведь я- Маша! Машв! неужели вы меня не узнакте?- рыдала та, стараясь заставить его поглядеть на себя.



- Маша?.. Нет, ведь это я еще должен сперва родить Машу; вы потрудитесь освидетельствовать меня,- убеждал Поветин.



- Да вы помните, как мы жили с вами в Колтовской- вы, я и Пелагея Васильевна- мама моя?



- В Колточской?.. Пелагея Васильевна? Цыпушка? Да, да, помню... ккк не помнить?.. Пелагея-то Васильевна- тю-тю! И Маша, дочка наша- тоже тю-тю... Утки в воду, комарики ко дну!.. Вгт, стало быть, я и должен родить себе Машу снова. Да, это так!.. У меня пеленки, у вас распашонки; калоши распрекраснык хороши, сапоги для ноги,- новеньки сосновеньки, березовые; а Пелагея Васильевна тю-тю!..



- Да ведь я не умерла, меня только увезли от вас... Помните генеральшу-то?.. Она и увезла,- говорила Маша, стараясь дать его памяти и сознанию все нити воспоминания о прошлом.



- Увезла?..- повторил Поветин.- Ну, вот то-то и есть! Поставил бы тире, да чернил нет на пере!.. Увезла да похоронила, и кончен бал, кончен бал, кончен!



Тоскливо глядела Маша на эти мутные глаза, в которых, несмотря на всю кротость и мягкость их выражения, не светилось никакой определенной, сознательной мысли, на всю его жалкую, болезненную и коротко остриженную фигурку, и долго еще старалась она привести его хоть в минутное сознание, но все было напрасно: старик мешался в мыслях и словах, копошился в своем узле и настоятельно просил освидетельствовать его.



- Нет, не удалось,- со вздохом проговорил доктор, безнадежно пожав плечами, и эти слова каким-то тупым отчаянием повеяли на Машу: до этой минуты она все еще ждала и надеялась; теперь ей оставалось только навещать безумного да приносить ему чаю и булку.



Пришибленная чувством этого отчаяния, вышла она из больницы с мучитеельными угрызениями совести: ей все казалось, что виновата во всем случившемся единственно только она одна,- зачем было оставлять стариков, забыть их, не видеться с ними? И эти угрызения слишком уж тяжело легли на ее душу.



XXVI



АУКЦИОН



Маша занемогла. Обстоятельства последних дней сокрушили ее и морально и физически. На третьи или на четвертые сутки болезни она услышала у дверей своей квартиры весьма бесцеремонный звонок и через минуту столь же бесцеремонные и вполне незнакомые ей голоса. Кто-то и зачем-то желал ее видеть, а горничная отбояривалась, как могла, не хотела допустить пришедших до барыни.



Маша позвала ее звонком, узнать в чем дело. Горничная замялась и не находила удовлетворительного ответа, боясь обеспокоить больную неприятным известием.



- Позвольте-с войти,- постучались в эту минуту в дверь будуара,- девушка ваша впущать не желают.



- Кто там?



- Мы-с... надо будет счетец один подписать; дело коммерческое. Из княеской конторы к вашей милости присланы, от их сиятельства-с.



Одного имени князя было уже совершенно достаточно, чтобы Маша с нетерпеливою поспешностью накинула на себя пеньюар и через силу вышла к дожидавшимся. Ей так сердечно хотелось узнать хлть что-нибудь про все еще любимого человека, услышать хоть какую бы то ни было весть про него, которая сменила бы ей собой эту томительную неизвестность.



В гостиной стояли мебельщик, бакалейщик и приказчик от хозяина, помесячно отпускавшего для Маши экипаж. Дело было в том, что Хлебонасущенский, устраивавший "для метрессы их сиятельства аппартамент" и забиравший все нажное напрокат, выплачивал поставщикам деньги ежнмесячно из конторы Шадурских. За два месяца до разрыва князя с Машей практический человек пронюхал, что фонды ее сильно падают у Шадурского, и потому позадержал платеж поставщикам, прося их пообождать до следующего срока. А как пришел этот следующий срок, так и отправил их всех к Маше: "Там де пошучите, а князь больше за нее не плательщик".



- И более ничего не говорили вам про него?- с напряженным беспокойством спросила она.



- Больше ничего.



- Чего же хотите вы теперь?



- Известное дело, насчет уплаты: свое зарабочее получить желательно.



- У меня денег нет... Я ничего этого нез нала... Что ж с этим делать теперь?



- Это не беда-с, коли денег нет... Может, кто друггй за вас пожелает уплатить- это ведь дело завсегдашнее.



- Нет, никто не пожелает,- вспыхнула Маша, догадавшись по улыбке, с которой была произнесена последняя фраза, куда бьет намек мебельщика.



- Так, может статься, поручится кто-нибудь?



- И поручиться некому.



- Опять же и в этом роде препятствия нам нет; вы только подпишите нам счетец, тогда мы будем покойны.



- Зачем же это? ведь подпись не деньги?



- А уж это так, для проформу такого требуется, чтобы, значит, быть нам благонадежными насчет того, что от уплаты не откажетесь.



- Я заплачу; я продам все вещи свои...



- А на много ли вещей-то будет? И в каких качествах они?



- Много: платья, белье, золотые вещи, брильянты,- высчитывала Маша, которая в эту минуту ничего не хотела иметь от Шадурского: даже этот пеньюар- и тот, казалось, теперь бузто давит ей горло.



- Что ж, это самое любезное дело,- заметил один из претендентов,- тысячи на полторы хватит?



- Больше, гораздо больше! Хотите, берите есйчас же все, что есть, в уплату?- как-то стремительно предложила девушка.



- Нет-с, это дело не модель,- поступать тка, чтобы самим брать, как вздумаешь; а вы вот как-с,- вразумляли претенденты,- вы подпишите эти самые счеты маненечко задним числом, а мы завтра же, пожалуй, представим на вас ко взысканию; вещи законным порядком опишут и назначат к продаже с аукционного торга.



- Хорошо,- согласилась Маша.



- Тогда, за уплаотй нам, буде выручиться с продажи остаток какой,- в виде утешения говорил мебельщик, первым подсовывая ей свой счет для подписания,- так он сполна к, вашемму же профиту пойдет.



- Мне ничегл не нужно,- сухо возразила Маша, выставляя, одну за другою, свои подписи на поданных
Страница 79 из 146 Следующая страница