Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 9

были страшно потрясены, и болезнь становилась весьма серьезна. При ней день и ночь неотлучно дежурили три женщины: старая нянька ее сына, ее горничная и Наташа, которые по часам чередовались между собою. Между прислугой ходили разные темнфе слухи и предположения, но никто, кроме Наташи, не знал настоящей причины этой внезапной болезни, а Наташа молчала и тоже притворялась ничего не знающей. Беспамятство продолжалось двое суток. Наконец, на третьи сутки, в ночь, она очнулась и пришла в себя. У ее изголовья сидела дежурною Наташа.



- Ты знала?- стпого и шепотом спросила ее княгиня.



Девушка вздрогнула и, не сообразясь с мыслями, испуганно недоумевающим взглядом глядела на нее. Матовый отсвет ночнтй лампочки неровно колебался на ее бледном, исхудалом облике и резко выделял углы носа и скул из затененных глазных впадин, в которых старческие, строгие глаза горели утомленно лихорадочным блеском. Больная была страшна и казалась гробовым привидением.



- Ты знала про дочь, я тебя спрашиваю?- повторила старуха, вперяя в Наташу глаза еще пристальнее, с усилием стараясь приподняться локтями на батистовых, отороченных кружевами, подушках.



- Знала...- еще тише прошептала девушка, в смущении опустя глаза и стараясь оправиться от первого страшливого впечатления.



- Отчего же ты раньше не сказала мне?- продолжала еще строже старуха.



Наташа уже успела окончательно прийти в себя и потому подняла на нее невинный взор и с непритворным, искренним чистосердечием ответила:



- Княжна и от меня скрывала все до последнего дня... И разве смела я сказать вам?.. И разве вы мне поверили бы?.. Это не мое дело, ваше сиятельство.



Больная, с саркастической улыбкой, медленно и недоверчиво покачала головой.



- Змея...- прошипела она, со злобой глядя на горничную, и потом быстро прибавила:- Люди знают?



- Никто, кроме меня, клянусь вам!



- А письмо?- продолжала старуха, припоминая все подробности случившегося с нею.



- Вот оно. Его никто не заметил; я подняла его нк полу и спрятала,- сказала девушка, вынимая записку.



- И ты не лжешь, это точно оно?



- Уверяю вас.



- Я хочу удостовериться... Прочти.



Наташа подошла к лампочке и прочитала записку.



- Да, это точно оно,- как бы про себя пробормотсла старуха, тогда как нервная дрожь пробежала по всему ее телу во время этого чтения.- Сожги его... Или нкт!.. ты, пожалуй, обманешь... Подай сюда лампу- я сама сожгу.



И она дрожащею, костлявою рукою стала держать скомканную бумажку над колпаком лампы и жадными взорами следила, как бумажка коробилась и тлела на медленном огне.



- К кому ооа ушла? Где она теперь?- снова начала допытывать старуха, когда письмо истлело уже совершенно, и допрашивала так строго и так настоятельно, глядя в упор таким страшным взглядом, что не сказать прввду даже и для Наташи было невозможно.



- У акушерки, в Свечном переулке,- ответила она, находясь под неооразимым, магнетическим влиянием этого старческого, пронизывающег взгляда.



- Дайй мне перо и бамагу, да придерживай пюпитр... я писать хочу.



И княгиня, едва удерживая в руках перо и поминутно изнемогаф от слабости, написала следующую записку:



"Можете не возвращаться в мой дом и не называться княжной Чечевинской. У вас нет более матери. Проклинаю!"



Далее она не имела уже сил продолжать, перо вывалишось из ее руки, и, совершенно изнеможенная, она опустилась на подушки, прошептав едва слышно:



- Напиши адрес и отправь... сама отправь... утром...



- Я лучше снесу,- возразила Наташа.



- Не сметь... Чтоб и видеть ее не смела ты больше, и не поминать мне об ней!..



И с этими словами старуха, изнеможенная волнением, впала в прежнее забытье.



Поручение ее в точности было исаолнено Наташей, которая, однако, несмотря на запрещение, все-таки забежала, пользуясь свободными часами, в серенький домик с вывеской "Hebamme".



К полудню княгиня опять очнулась, приказала позввть сына, который, к счастью, на этот раз находился дома, и послалаа за управляющим своими делами.



Любящий сын тихо и почтительно вошел в комнату матери.



Княгиня выслала вон дежурную горничную и осталась с ним наедине.



- У тебя нет болпе сестры,- обратилась к нему мать с тою нервическою дрожью, которая возвращалась к ней каждый раз при воспоминании о дочери.- Она для нас умерла...-она опозорила нас... я ее прокляла. Ты мой единственный наследник.



При этих последних словах молодой князек чутко навострил уши и еще почтительнее нагнулся к матери. Извещение об этом единонаследии столь приятно и неожиданно поразило его, что он даже и не поинтересовался узнать, чем и как опозорила их сестра, и только с сокрушенным вздохом заметил, подделываясь в лад матери:



- Она, maman, всегда была непочтительна к вам. Она никогда не любила вас.



- Я делаю завещание в твою пользу,- продолжала княгиня, сообщив ему, по возможности кратче, обстоятельства княжны.- Да, в твою пользу- только с одним условвием... чтобы ты никогда не знал своей сестры... Это моя последняя вошя.



- Ваша воля для меня священна,- заключил сынок, нежно целуя ее руки.



Управляющий в тот же день формальным порядком поторопился составить духовную, княгиня подписала ее, и таким образом последняя воля ее была исполнена, к вящему удовольствию князька, который в глубине своей нежной сыновней души сладко помышлял только о том, скоро ли матушка протянет ноги и тем даст ему возможность, что называется, "протереть глаза" ее банковым билетам и поставить, при случае, "на пе" родовые поместья?



VIII



ЛИТОГРАФСКИЙ УЧЕНИК



В тот же самый день в маленькой узенькой конурке одного из огромных и грязных домов на Вознесенском проспеате сидел рыжеватый молодой человек. Сиде он у стола, понадвинувшись всем корпусом к единственному тусклому окну, и с напряженным вниманием разглядывал "беленькую"- двадцатипятирублевую бумажку.



Комнатка эта, отдававшаяся от жильцов, кроме пыли и копоти, не отличалась никаким комфортом. Два убогие стула, провалившийся волосяной диван с брошенной на него засаленной подушкой, да простой стол у окна составляли все ее убранство. Несколько разбросанных литографий, двет-ри гравюры, два литографских камня на столе и граверские принадлежностм достаточно объясняли специальность хозяина этой конурки. А хозяином ее был рыжеватый молодой человек, по имени Казимир Бодлевский, по званию польский шляхтич. На стене, над диваном, между висевшим халатом и сюртуком, выглядывал рисованный карандашом портрет молодой девушки, личность которой уже знакома читателю: это был портрет Наташи.



Молодой человек так долго и с таким сосредоточенным вниманием был углублен в рассматривание ассигнации, что, когда раздался легкий стук в его дверь, он испуганно вздрогнул, словно очнувшись от забытья, даже побледнел немного и поспешно сунул в карман двадцатипятирублевую бумажку.



Стук повторился еще, и на этот раз лицо Бодлевского просияло. Очевидно, это был знакомый и обычно условный удар в его дверь, потому что он с приветливой улыбкой отомкнул задвижку.



В комнату вошла Наташа.



- Что ты тут мешкал, не отпирал-то мне?- ласково спросила она, скинув шляпку, бурнус и садясь на провалившийся диван.- Занималсся, что ли, чем?



- Известно, чем!



И вместо дальнейших объяснений он вынул из кармана бумажку и покзал Наташе.



- Нынче утром расчет от хозяина за работу получил, да вот и держу при себе,- продолжал он тихим голосом и снова защелкивая задвижку.- Ни за квартиру, ни в лавочку не плачу, а все сижу да изучаю.



- Невего сказать, стоит,- с презрительной гримаской улыбнулась Наташа.



- А то, по-твоему, не стоит?- возразил молодой человек.- Погоди, навчусь- богаты будем.



- Будем, коли в Сибирь не уйдем!- шутливо подтвердила девушка.- Это что за богатство!- продолжала она.- Игра свеч не стоит. Я вот раньше тебя буду богата.



- Ну да, толкуй!



- Чего толкуй? Я к тебе не с пустяками, а с делом нынче пришла... Ты вот помоги-ка мне, так- честное слово- в барышах будем!..



Бодлевский с недоумением смотрел на свою пдоругу.





- Я ведь тебе говорила, что с моей княжной скандал случился... Мать уж и от наследства сегодня утром отрешила ее,- рассказала с злорадной улыбкой Наташа,- а я нынче у нее в комнате порылась в ящиках да кое-какие бумажонки с собою захватила.



- Какие бумажонки?



- А так- письма да записки разные... Все до одной рукою княжны писаны. Хочешь, я тебе их подарю?- шутила Наташа.- А ты поразгляди-ка их хорошенько, попристальней: изучи ее почерк, да так, чтобы каждая буковка была похожа. Тебе это дело знакомое: копировщик ты отличный- значит, и задача как раз по мастеру.



Гравер слушал и только пожимал плечами.



- Нет, шутки в сторону!- серьезно продолжала она, усевшись поближе к Бодлевскому.- Я задумала не простую вещь: будешь благодарен! Объяснять все теперь некогда- узнаешь после... Главное- ты получше изучи почерк.



- Да зачем же все это?- недоумевал Бодлевский.



- Затем, что ты должен написать несколько слов, но написать под руку княжны так, чтоб почерк похож был... А что именно нужно писать, это я тебе сейчас же продиктую.



- Ну, а потом?



- Потом поторопись достать мне какой-нибудь вид или паспорт, под чужим именем, и свой держи наготове. Да руку-то изучи поскорее. От этого все зависит!



- Трудно. Едва ли сумею...- процедтл сквозь зубы Бодлевский, почесав у себя за ухом.



Наташа вспыхнула.



- А любить меня умеешь?- энергично возразила она, вскинув на него сверкающие досадой глаза.- Ты говоришь, что любишь, так сделай, если не лжешь!
Страница 9 из 146 Следующая страница