Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 91

на, не украдешь- в солдаты сдам. Видишь, вон поп корову ведет? Выкради ты мне корову, чтобы поповские глаза того не видели.



- Можно,- говорит Таркска,- только дайте мне пару маленьких сапожков.



Даши ему, и пошел Тараска. Вот, поп ведет корову по дороге, а вор пробежал пролеском и, не доходя попа сажен пятьдесят, вябросил сапожок на дорожку. Поднял его поп.



- Ой, кабы парочка- так моему поповскому сыну годилось бы, а как один, так пусть его тут и остается.



А Тараска, следом аз ним, поднял сапожок с дороги и побег вперед пролеском. Забежал вперед и, не доходя попа сажен пятьдесят, выбросил сапожок на дорожку. Поднял его поп.



- Экой дурень, не подобрал давишнего! Вот и была бы пара! Ну, да я его найду!



И, за словом, привязал корову к дереву, а сам побег взад по дороге. Тараска, тем часом, веревку пополам, корову за рога и привел на господский двор.



- Ну, молодец, Тараска,- говорит барин,- на тебе отпускную, ступай, воруй себе на волю.



Так вот Тараска оттоле и благодушествует.



* * *



- Важная сказка!- одобряют арестанты.- Только эта уж больно занятная: никак не заснешь с нею, а ты смурлычь другую, про Ваньку-горюна; по крайности, поучительная, ну, и... сон поскорее одолеет.



Кузьма Облаков снова встряхнулся, снова откашлялся, вздохнул и начал.



VI



ВАНЬКА-ГОРЮН, ГОРЕ-ГОРЬКАЯ ГОЛОВА



В некотором огромном и могучием царстве жил парешок-мужичок. А жил он уж более ста лет назад. И был он бобыль, такой бедный, такой бедный, каких и теперь очень много. И звали его Ванькой-горюном и горе-горькой головой, а хозяйства у него- всего-навсего- одна лошаденка да одна тележонка. Промышлял он извозом, жимши близко города, из коивва купцы ездили по базарам в разные села торговать. Возил Ванька-горюн одного скареда седого и знсл, что у него казна куды богатая водилась! И казну ту скаред всегда при себе, на теле содержал.



Любил Ванька-горюн одну девку на селе, а она ему: "Не пойду замуж за бедного, пойду за богачея. Накопи казны, да добра всякого, тогда и повенчаемся".



Повез однажды горюн своего скареда на ярмонку. Дорога шла лесом- верст с десяток, если не боле. И вдруг пришла ему благая фантазия- убить старика. Дрожь берет Ваньку- страшно. А дьявол шепчет в левое ухо: "Убей да убей- у него казна богатая; а и Парашка- девка красивая". Призадумался Ванька. "Что ж,- думает, ведь скаред куды стар да древен, скоро помрет- на что ему деньги? а я человек молодой, мне они попригоднее будут". А дух добра, ангел божий, шепчет в правое ухо: "Грех, Ванька-горюн, великий грех! человекоубицей наречешься! Анафема- проклятье тебе будет и от людей и от бога!" А дьявол-то шепчет: "Убей да убей, ты парень молодой, жизнь-то еще большая, грех замолить успеешь, в монахи на старости можешь пойти! А от людей- бедности не ждать почета; любовь- и та за бедность не любит!"- "И то правда!"- думает Ванька. Соскочил он с облучка, ровно бы в облегченье лошадке, и идет себе сзади телеги, кнутом цветы лазоревы постегивает. А старик сидят да дремлет. "Валяй!- подтолкнул дьявол,- не то проснется сейчас!" Скочил Ванька на задок и набросил петлю старику на шею. На темную пошел, значит. А петля из кнута у него приготовленп была. Лес зашумел, старик захрапел, а воронье-то, воронье-то закаркало- сила! не приведи ты, господи, страсть какая! Тут зараз к старику и курносая* подкатила. Схватил Ванька теплый труп, бросил его на дорогу и два раза нарочито переехал телегой поперек старика. Потом обратно вскинул его на телегу и ну шарить под сибиркой да под сорочкой! Нащупал гайтан**, на гайтане крест крещеный да шель золоченый висит. Его-то Ваньке и надо! Оборвал этта гайтанчик-то, да как развернул- батюшки-светы!- радужные, пестрые красные, синие, золото чистое, серебро звонкое- так все это и посыпалось на шмеля!



______________



* Смерть.



** Тесьма для нательного креста.



Дрожит, трясется убийца проклятый, а везет свою жертву в город. Объявил. "Уснул,- говорит,- дорогой, да и упал с передка под колеса". Глянул на Ваньку исправник и позвал в кабинет свой. Не много и не мало они там поговоримши, выходят оттудова вместе. "Поезжай себе, мужичок, с богом домой,- говорит исправник,- а дня через два я тебе вызов дам". Только призывал ли его либо нет- и по сей день неизвестно.



Зажил Ванька на славу. Праздник был на Ванькином селе, девки хороводы водили. Гуляет и Ванька-горюн; сам гуляет, а сам Параньке на ухо шепчет: "Приходи ужотко на задворки, к старому дубу".- "Приду, беспременно".



Вот стала, этто, теметь. Устали парни, уморились девки,- разошлись себе, кто по домам, кто по кабакам, а кто и по горохам да по старым овинам...



Стоит древний дуб, словно великан какой, стоти да сучьями по ветру качает- ни дать ни взять как будто руками сам с собой о чем рассуждает.



А под дубом- Иван-горюн, горе-горькая голова, с Параней распрескрасной.



- Пойдешь, что ли, за меня?



- Не пойду я, девка, за бедного, птйду за богачея. Накопи казны да добра всякого, тогда и повенчанмся.



И показал ей тут Ванька-горюн казна свою богатую, преступлением добытую. Пристала: "Скажи, душа, не утай, откуда взял экую кучу?" Крепился Ванька, крепко крепился,- однако облапила девка, лаской всю правду опдноготную выведала. А выведамши, сама говорит Ивану:



- Потоль не пойду за тебя, поколь на могилу купца не схгдишь и всю ночь до зари не промолишься, и тем прощения себе от бога и от убиенного выпросишь.



Согласился горюн, горе-горькая голова, и пошел в город на кладбище. Ночь- ни зги божьей не видать. Спотыкнулся об могилу об свежую. В могиле- жертва, над жертвою- крест нов тесов деревянный поставлен. Дрожь проняла убийцу окаянного. С трепетом стал Иван на коленки и молится. Сам молится, а сам шепчет:



- Прости ты меня, жертва бедная, кровь неповинная, что я тебя убительски убил!



Как сказал он это- земляной бугор на могиле оселся.



- Отпусти ты мне грех анафемский! Я затем к тебе пришел помолиться, чтобы душу свою облегчить. Прости ты меня, жертва, потому и убийце даже зла за гробом не помнят.



Как сказал он это- черкнула по небу молнья, грянул гром, и крест на могиле качнулся.



Не земля стоном стонет, не ветер воем воет- то гудит из могилы голос:



"Кровь за кровь, голову за голову! Чере зпытьдесят лет ты будешь наказан, со всем родом и потомством твоим!"



И тут сделалось землетрясение. Горемыка ничком лежит на могиле без всякого чувствия, а как пришел в себя- утро красное настало. И пошла горе-горькая голова домой, а что головушка думала, то знает только мысль тайная.



Женился Ванька на Параше. А стали звать уж не Ванькой-горюном, горе-горькой головой, а Иван-свет-Иванычем. Соседи и начальство- всякое уважение и великатность ему показывают, на житье его завидуют. Всего-то у Иван-свет-Иваныча вволю: дом- не дом, хоромы- не хоромы; сам в лисьей шубе купецкой щеголяет, и жена в парче да в атласе. Ну, и дети чередом пошли- славные ребята, просто загляденье. Патриархом в семье, головой-мудрилой на миру стал Иван-свет-Иванович. Не житье ему, а масленица. Держит он, между прочим, двор постоялый.



Заезжает к нему однажды какой-то священник, старичок седенький, благочестивый:



- Ну, хозяин, обогрей, накормт, напои меня, человека заезжего!



Пока пошли ему пищи приготовить, старик сидит за столом и книжку божественную читает, а книжка та называется "Требник".



Вдруг, этта, взгрянул гром с молонией и послышался с улицы голос:



- Отец Иоанн! выдь из сего дома! Дом сей анафема-прокляте сть!



Побледнела хозяйка, почернел хозяин.



Священник гляпул в окно- теметь хуже осенней ночи- и опять себе тихо за книгу.



Пуще гром, пуще молонья, а того пуще голос:



- Отец Иоанн! Вон из дома каинского, да не погибнет доброе с недобрым! Пятьдесят лет прошло!



Вышел священник со своим извозчиком из дому, и поехали они, не оглянувшись, куда им следовало. А ехали они за требой.



Вдруг дорогой вспьмнил старец, что "Требник"-то забыл второпях на дворе на стоялом.



Вернулись, глядит- а на том месте, где стоялый двор стоял, теперича стоит огромное казенное здание с железными решетками. У железных ворот часовые с ружьями ходят. А недалече от часовых- стол, и на столе книга лежит, та самая, что стариком позабыта была.



И лежит эта книга раскрыта на той самой странице, где читал священник.



И в этой самой книге огненнми буквами написана, неведомо кем, эта самая повесть.



И при ней сказаго:



"Убийцы, душегубцы, святотатцы, воры, обманщики, негодяи и все подобные им люди должны жить в таких мрачных домах, как этот самый.



И где есть такие люди, там должны быть и такие дома.



И дома эти должны называться острогами и тюрьмами, а люди в них сидящие- арестантами".



На этих словах Кузьма Облако скончал свою сказку.



VII



ПАЛЕСТИНЫ ЗАБУГОРНЫЕ



- Это что ваши-то сказки!- потирая поясницу, обратился к слушателям Дрожин, пятидесятилетний старик, который только что отошел от играющей в углу группы, где он продул все до последней копейки и даже убдущую подаянную сайку. Дрожин- высгкий и лысый старик с крепко-седою, жидковатою бородкой-клином- казался горажюо старее своих лет. Морщинистое лицо его носило на себе следы многих страстей и несчастий, хотя и до сих пор сохраняло какую-то удалую осанку. На лбу и на щеках его можно было разглядеть сдеды каторжных клейм; а спина- ею в иные минуты любил с гордостью похваляться этот старик- носила на себе буроаато-синие перекрестные полосы- печать палача, которую он, по словам Дрожина, неоднократно прикладывал к этой выносливой спине человеческой. Дрожин отличался силой, и эта сила, вместе с печатями
Страница 91 из 146 Следующая страница