Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 92

палача и богатою приключениями жизнью, давала ему какое-то нравственное превосходство перед остальными товарищами по камере и право на первенство между ними, на общее их уважение. Многие не шутя побаивались Дрожина за его силу.



- Это что ваши-то сказки!- заговорил он.- Одно слово- тьфу нестоящее! Сидят в тюряхе, чьо бабы на печи, да побасками займаются! Наш брат-варнак сказок не сложит, потому- наша бывальщина, что твоя сказка. Чудно да и только!



- На то ты и жиган*, чтобы всю суть тебе произойти; такая, значит, планида твоя,- заметил ему на это Облако, несколько задетый за живое этим высокомерным отношшением к его сказкам.



______________



* Сибирское прозвание каторжников (жарг.).



- Жиган... Не всяк-то еще жиганом и может быть!.. Ты поди да дойди-ка сперва до жигана, а потом и толкуй,- с гордостью ответил в свою очередь задетый Дрожин.- Ты много ли, к примеру, душ христианских затемнил?



- От этого пока господь бог миллвал.



- Ну, стало быть, и молчи.



- А ты нешто много?



- Я-то?.. Что хвастать- мне не доводилось, не привел господь, а вот есть у меня на том свете, у бога, приятель, тоже стрелец савотейный* был за Буграми, так тот не хвалючись сам покаялся мне в двадцати семи. Вот это уж жиган- так жиган, на всю стать!



______________



* Беглый сибирский бродяга (жарг.).



- Для чего же каяться в этаком деле?- возразил чухна из-под Выборга.



- А для того, что перед смертью исповедь держал. Поди, чай, на том свете к чертям-то тебе тоже ведь не хочется на крюк , ась?.. Вот то-то же и есть!.. А впрочем, вы- нехристи, чухны, вам ведь все едино, не то что хрестьянам!.. Ну-да, братцы вы мои, это не то что ваша тюремнся жисть!- продолжал Дрожин после минутного раздумья, медленно поглаживая рукой по колену и сосредоточеоно уставя взор свой на пальцы вытянутой ноги, словно бы перед ним проносились теперь картины прошлого.- Я вот теперь- куклим четырехугольный губернии* и всегда был и есть куклимом; в том и все мои вины состоят государские. Спородила меня мать под ракитовым кустом, сказывали добрые люди, а кто такова- про то и ведать не ведаю. Стало быть, я- божий. Забрили мне было лоб, а я не будь глуп, да и в беги! Изымали. Кто таков?- спрашивают.- "Иван, не помнящий родства". Пытали, пытали- ничего не допытались. Ну, постебали маненько и отправили с посельской за бугры. Поселили меня по край тайги сибирской. Голодно, холодно, рук зацепить не за што- я и убег. Опять изымали и плетьми постебали, и положили такую ризалюцыю, чтобы мне уж не в посельцы, а на каторгу. Тут и пошла моя жисть прогульная. Кажиную весну бегали из каторги на охоту- савотеек стрелять. Изымали опять, и опять постебали, да спровадили опять, и опять постебали, да спровадили за море в Нерчинской...



______________



* Бродяга, не помнящий родства (жарг.).



- Эк тебя часто как!- перебил его Облако, чувствовавший себя в некотором роде оскорбленным, так как Дрожин перехватил теперь егг монополию- занимать общество.- Это человеку помереть надо!



- Не бойсь, щеня, от миног курносая не сгрёбает!- похвальбой ответил Дрожин.- Я уж, почитай, и счет позабыл, сколько раз меня того...



- Да ведь страсть?- с живым сочувствием возразил молодой арестант, что помещика из ружья стрелял.



- Никакой страсти тут нету,- с компетентным видом авторитета ответствовал Дрожин,- первые раза, с непривычки- точно что... щекотно. А потом- я даже люблю, как эдак по спинушке-то пробирать начнут- жарко, по крайности!



- Ну, ври, дядя жиган!



- Чего "ври"? Вот как перед истинным!.. Потому- привычка. Сказывали, будто скоро пороть не будут! Это нехорошо, потому больше помирать станут, а поротый не в пример выносливей. Да вот хошь я теперь, к примеру: меня ни зима студеная, ни жары горючие, ни лихоманка голодная- нишро, никая то-ись болезнь не возьмет. А потому- што поротый. Так-то оно! и ты, млад-человек, испеивас таршего послушай, да потом и спорь, поучившись-то!



Вересов невольно приподнялся на своей подушке и во все глаза с изумлением стал глядеть на старого жигана. Теперь ему воочию сделалось ясно, до какого морального и физического отупения и бесчувственности может доводить человека страшное наказание плетьми, если в этом истязании человек мало-помалу становится способным видеть какой-то род своеобразного сладострастия и находит приятным ощущение тяжкой боли. Вот она где, высшая ступень уродливой порчи и нравственного омертвения!



- Да ты, дядя жиган, про Сибирь расскажи, потому,- не ровно кому туды в гости на побывку смахать придется,- так чтобы, по крайности, знатье было,- заметил кто-то из слушателей.



- Сибирь... Про которую Сибирь?- возразил жиган.- У нас, по-настоящему, Сибири-то две. Первым делом- батюшка Сибирь-тобольский, а второе- мать Сибирь-забайкальская. Так я тебе, милый человек, про матушку нашу рассказывать стану.



...Широки, брат, эти Палестины забугорные!.. Реки у нас широкие,- Волга супротив наших- тьфу! Горы наши, слышно, сам черт громоздил, как месиво месил, чтобы стены в аду штукатурить, а леса-то, леса- ух, какие потёмные, привольные! Иной на двести верст словно черная туча тебе тянется, и скончанья, кажись, ему нет. И дерево растет там крепкое да высокое; всякое дкрево, а больше все кедр. Этот самый кедр наперед всех взращен был у бога; потому, слышно, ему и прозванье такое по писанию есть: кедра ливанский.



...Сидим мы, брат, по зимам-зимским в острогах, жрем пищию казенную, серую, да и с той умудряемся жиру да силы себе набираться, чтобы, значит, к весне бежать посподручнее было. А как придут этта весновки, снега сибирские таять почнут, реки потоп на десяток верст тебе пустят,- ты, значит, и выжидай своего случаю. Выгонят куда ни на есть на работу из острора, в поле дерну копать али в лес ломать вишни,- тут ты и удирай. Такое уж у нас абнакновение, чтобы по весне беспременно савотеек стрелять. И утекаем мы партиями: два-три товарища. Запасся хлебушком дня эдак на четыре порцыей- и прав. В Нерчинском-то работа чижолая: руду копать, а на воле хоть и с голоду помрешь, да все ж она какая ни на есть, а воля прозывается. Главная статья- до моря* добраться, потому- наш брат-жиган в бегах все больше к Иркутскому путь держит, чтобы поближе, значит, к Рассеюшке любезной. Только до моря-то не близкий путь. Перво-наперво через Яблоновые бугры перебираться нужно- глушь, такая, что не приведи ты, господи! Одни ноги-то- во как поискалечишь себе! а потом- как, значит, перевалился за бугры- тут тебе еще того хуже пойдет- самое распроклятое место- братская степь. За степью леса непродррные. А ты все больше по лесам этим самым скитаешься,- потому- иначе изымают. Нашему же брату ловля по осени нужна, а весноц она совсем не резонт. Господи боже ты мой, мука-то мученская какая! Иное место буряты эти- самуй что ни есть рассибирский народ!- словно супротив зверя лютого облаву на тебя держат. А ты, знай, иди-хоронись себе по лесам по темным. Другой раз, где опасливо, и на дерево влезешь, да ночь просидишь, потому- зверье. Много нашего брата зверь лютый потравляет, кабан да медведь, потому- он, зверь этот, до мозгов человечьих лаком, ну и до тела тоже, значит, жрет: мясо-то наше сладкое, говорят, ровно что голубиное. И пуще чем от зверя еще- с голоду мрет савотейник. Пищии никакой, окромя черемши- трава такая вонючая по лесам растет,- водой больше питаешься, а с воды брюхо пучит; ну, слабеет человек. И как только пошагал ты на бугры, так тебе редкий день без того и не пройдет, чтобы на мертвеца нее наткнуться. И на степи, и в лесу потом, и по берегу морскому все мертвнцы попадаются. И это все голодный мертвец. Лежит себе синь-синешенек, оскалимшись, ровно бы смеется над тобою... Иной ободранный,- это, значит, зверь его глодал; смрад идет... Страсти, прости господи!.. Перекрестишься за упокой да и продираешь себе мимо. "Вот, не нынче-завтра,- думаешь,- самому то же будет!"- а сам все дале и дале бредешь. Обувь порвалась, никуда не гожая,- нужды нет, потому- уд планида твоя такая, чтобы муку эту приймать.



______________



* Озеро Байкал.



...Вот так-то раз и шли мы с Коряевым,- приятель-то мой. Девять дней не емши были. Я-то еще подобрей, а он совсем уж через силу ноги двигает. На восьмой день сел под дерево и... не видал бы, не поверил!- горько всплакался. "Видно,- говорит,- помирать мне тут! Не могу больше идти". Взглянул ему я на ноги: в кровь поязвлены, распулхи все, и сам-то от голоду пухнуть начал. Защемило во мне- жаль его, беднягу, стало; бросить живьем- совесть зазрела: человек ведь, опять же и товарищ. Что тут делать? Сам слаб- того гляди, свалишься; одначе сгребал я его в охапку, взвалил на плечи да и поволок... Как уж волок, худо ли, хорошо ли, а только с роздыхами- день протащил на себе. Заночевали в лесу, Наутресь полегчало ему- "сам,- говори,т- пойду, спасибо за послугу". Ну и пошли. А кругом-то лес, трущоба такая, что ни тропинки нет, ни следа человечьего. Нога во мху что в пуху тонет, трава высокая, почитай до носу тебе- коленки на руки захлестывает; путаешься в ней на каждыем то-ись шагу, а тут еще сучья эти сухие да ветви колючие- все лицо хвоем поранишь... Упал мой Коряев- "помираю", говорит. Взглянул я- точно, как быть надо, взаправду помирает человек. "Что ж,- говорю,- отходи себе с богом, а я пойду".- "Нет, постой, споведаться перед смертью желаю; будь ты мне,- говорит,- заместо отца духовного, а потом на духу весь мой грех батюшке передай; пущай его разрешит, коли можно... Я,- говорит,- убивца, я двадцать семь душ хрестьянских загубил... мне место у дьявола в когтях, потому- кровь на мне"... Сказал он это и помер мало времени спустя. А меня голод морит разаннафемский просто! И нашел тут на меня соблазн: топор при себе был- "дай,- думаю,- отрублю кусок мяса у покойника да поем!" Одначе совесть зазрела. Все едино околевать-то придется, так пошто, думаю, лишний грех вели
Страница 92 из 146 Следующая страница