Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 93

кий на душу брать? Перекрестил я тут приятеля и пошел. Не доходя дни за два до моря встренулся я с товариством- тоже беглые были, восемь человек,- и доплелись мы кое-как до Байкала, побираючись с голоду травой этой самой да луком полевым. Скрали мы себе ночью лодку негожую. Что будет, то будет! Коли не скрепчает ветер- переплывем, а подымутся волны- ко дну пойдем. Поплыли. Четверо гребут, пятеро воду выкачивают, потоу- коли не выкачивать, в минуту и со скорлупой-то своей дырявой потонешь. Ну, добрались кое как до другого берега- тут уж повольготнее стало, полюднее, и народ-то все милосердый живет, свои православные. Только нет того, чтобы грабить или разбойство чинить какое, а все именем Христовым просишь. И ежели украсть или же- чего хуже- ограбить, так свои же бродяги, не токма что селенцы, убьют беспременно, потому- идешь не ты один, а и за тобою кажинное лето много народу ходит, и, стало быть, из-за тебя все другие пристанища и хлеба куска должны решиться. Поэтому мы в Сибири оченно смирны, и любят нас за то православные-савотейки, и деньгу подают, и в избу к себе примут, а ты им за это на покосах аль на жнитве помогаешь, да бабы еще колдовать просят и подарки за то носят- мы там за колдунов слывем- и все много довольны. Так-то и бродим до осени, а как утренники осенние пойдут, тут уж ты сам норовишь, чтобы начальство тебя изымало да в острог до весны засадило. Вот кауовы-то они есть, наши Палестины забугорные!



...Много раз этаким-то манером лататы задавал я по Сибири, кажинную весну почитай! Раз я до Томского доходил, раз до Перми, а вьт, на старости лет, господь привел и в Белокаменной побывать, да и с вами в Питере покоптеть. Распроклятый этот Питер! Уж как ведь, кажется, хоронился, ан- нет-таки, изловили зверя матерова, волка серо-травленого. Так-то оно, братцы!..



- Да какой черт тебя дергал бегать-то? Сидел бы себе смирно на каторге!- с участием проговорил Кузьма Облако.



- Э, милый человек, уж и как тебе это сказать, сам того не знаю!- развел руками Дрожин.- Вся жисть моя, почитай, в бегах происходит, потому- люблю!.. до смерти, люблю это, и голод, и холод, и страх-то, как облавят тебя невпору, а ты хитростью, не хуже лисицы, хвостом виляешь,- любо мне все это, и только! Теперича меня опять на Владимирку, значит, безотменно решат, и я до матери-Сибири пойду. Я и дойду, а только с первым случаем убегу- как бог свят, убегу- не могу я иначе: человек уж такой, значит, каленый.



- Да что же тебя это тянет в беги-то?



- Как "что"?- воля! Теперича тебе хочется из тюрьмы-то этой на волю? Ну и мне тоже, говорю- любезное это самое дело!



* * *



Мало-помалу арестанты улеглись, и скоро в камере настала сонная тишина, часто, впрочем, прерываемая азартными возгласами дорассветных записных игроков.



- Хлюст!.. Фаля!.. С бардадымом!- раздавались хриплые осерчалые голоса до самой утренней проверки, не давая ни на минуту сомкнуть глаза новому жильцу Веоесову, который после всех этих сцен и рассказов находился под каким-тоо нервно-напряженным болезненным впечатлением.



VIII



АРЕСТАНТСКИЕ ИГРЫ



На другой день после тюремного обеда Вересов по-вчерашнему лежал на своей койке. После разговора с Фаликовым он ни слова ни с кем не сказал, и с нимм никто не заговаривал. Он робел и дичился, а они, по-видимому, не обращали на него ни малейшего внимания. Вересову как-то дико и странно казалось первому заговорить с ними: как начать, что сказать им?- потому, чувствовал он, что между ним и его товарищами по заключению словно стена какая-тт поставлена, которая совсем отделяет его от их мира, от их интересов. Между ними, этими тридцатью заключенниками, как будто есть что-то общее, единое, а он- круглый особняк посреди них. И в то же время это отчужденное одиночество среди людей,- среди случайного общества, с которым предстояло неразлучно прожить, быть может, долгое время,- начинало тяготить и все больше и больше давило Вересова.



- А что, братцы, поиграть бы нам, что ли, как?- обратился Фаликов ко всей камере.- Скука ведь!



- Для чего нет? Вот и жильцу-то новому тоже скучновато, кажись, без дела,- согласились некоторые.



Вересову стало как-то легче, свободнее, когда услышал он этот первый знак внимания к своей особе.



- Эй, чудак, вставай!.. полно дичиться- народ-то все свой да божий,- дернул его за рукав Дрожин.



- Ходи, что ли, поигркть с ними,- ласково обратился к нему же и дневальный Сизой.- Заодно с ребятками познакомишься.



- А после игры уже баста дичиться!- прибавил Фаликов.- Тогда мы все с тобой милыми дружками будем.



Вересов охотно поднялся с койки.



- Что же, братцы, как присудите?- снова обратился Фаликов ко всей камере.- Надо бы сперва, чтобы жилец присягу принял на верноподданство по замку?



- Ну, это опосля!- авторитетно порешил Дрожин.- Сперва давай покойника отпевать! Правильно ли мое слово, ребята?



- Правильно, жиган; покойник не в пример занятнее будет, а присягу на закуску оставим,- согласились почти все остальные члены камеры.



- Кто же попом у нас будет?



- Попом-та? А хоша Фаликов!



- Фаликов!- ну, ладно!.. быть так, ребята?



- Быть!



- Стало: быть, коли на миру порешили. А упокойничком кого положим?



- Да хоть тебя самого, жигана старого.



- Ладно! мне все едино помирать! Ну, теперича вы, певчие, по обе стороны становись: на два клира, значит. А тыы, Сизой, как есть ты дневальный- человек начальный, так ты- к форточке на стрёму! Да зёмко стреми, чтобы начальство милостивое не тово!



В минуту вся камера разделилась на две половины, Фаликов свил себе из полотенца крепкий и толстый жгут, а на плечи накинул арестантское одеяло, старому жигану бросили на пол подушку, на которую он лег головой, как покойник, сложив на груди руки, закрыв глаза- и затем началось отпевание.



- "Помяни, господи, душу усопшего рабк твоего!"- заговорил в церковный распев Спмон Фаликов, становясь в ногах у покойника и принимаясь кадить жгутом, как словно бы настоящим кадилои.



Присутствующие наобжно перекрестились.



- Умер родимый наш, умер наш Карпович,- продолжал тем же речитативом Фаликов, обходя вокруг лежащего Дрожина, как обыкновенно делается при отпевании.



Государь ты наш, батюшка, Сидор Карпович,



Как тебя, сударь, прикажешь погребать?



- зтянул правый клир каким-то мрачным напевом.



В гробе, батюшки, в гробике,



В могиле, родимые, в могилушке!



- дружно откликнулась левая сторона.



А поп все ходит вокруг покойника, ходит, крестится с поклонами да кадит своим жгуттищем.



Государь ты наш, батюшка, Сидор Карпович,



Чем тебя, государь, прикажешь зарывать?



- начинают опять тем же порядком правые.



Землею, батюшки, землицею,



Землицею, родимые, кдадбищенскою!



- подхватывает в голос левый клир, отдавая при окончании каждого стиха поклон стороне противоположной.



Государь ты наш, батюшка, Сидор Карпович.



Как с тобою прощаться-расставаться?



- Все с рыданьем, батюшки, с нагробным,



С целованьем, родимфе с расстаношным.



При этой последнем стихе поп положил над покойником земной поклон и поцеловал его в лоб. За ним по одиночке стали подходить арестанты. Каждый крестился, кланялся в землю и, простираясь над Дрожиным, целовал его в лоб или в губы, смотря по своему личному вкусу и сопровождая все это хныканием, которое долженствоваль изображать горький плач и рыдание.



А два клира, меж тем, поочередно продолжают свое мрачное, монотонное отпеванье:



Государь ты наш, батюшка, Сидор Карпович,



А и чем тебя, сударь, прикажешь поминать?



- Водочкой, батюшки, водочкой.



Сивухою, родные, распрегорькою.



Государь ты наш, батюшка, Сидор Карпович,



А и чем прикажешь нам закусывать?



- Нового жильца с почетом!- обратился к двум сторонам Фаликов- и, по слову его, два дюжие арестанта взяли под руки Вересова, так что он даже- хоть бы и хотел- а не мог шелохнуться в их мускулистых лапищах- и, подведя его к покойнику, насильно положили ничком на последнего



Миногами, батюшки, миногами.



Миногами, родимые, горячими!



- откликнулся левый клир, и, вслед за этим возгласом, покойник внезапно облапил Вересова за шею, цепко оплел его ногами- и на спину нового жильца посыпались частые нещадные удары жгута. Толпа хохотала. Многие торопились наскоро свивать из полотенцев новые жгуты, стараясь принести свою посильную лепту в пользу спины несчастного Вересова.



- Это для того, чтобы вечная память была,- наклоняясь к его уху, прокричал Фаликов, и вслед за тем, по его знаку, оба хора завыли "вечную память" под аккомпанемент хохота остальной камеры.



Истязание продолжалось до тех пор, покка все не натешились вволю.



- Это, милый, не беда, что вздули,- сказал Дрожин, отпуская Вересова из своих медвежьих объятий,- потом сам над другими будешь то же делать.



Вересов все время не издал ни единого звука, но теперь- весь бледный, дрожащий- поднялся с полу и, как зверь, не разбирая, ринулся на первого попавшегося арестанта.



- Го-го!.. Да ты драться еще!- весело воскликнул Фаликов.- Ребята! отабунься*! Колокол лить.



______________



* Соберитесь в кучу (жарг.).



В то же мгновенье нового жильца плотно окружили десять человек, сцепясь друг с дружкой руками,- так что он очутился как бы в живой клетке,- а к ним вскарабкались на плечи еще трое арестантов- и вся группа образовала род акробатической пирамиды. Это было делом одной минуты. Раздался пронзительный крик боли, тотчас же заглушенный песнею:



Поп Мартын!



Попадья Миланья!

Страница 93 из 146 Следующая страница