Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 96

ов.



- Хм... это точно что так... А вот ты, чай, в книжках читаешь, как там сказано... Божественное читаешь?



- Случается.



- А читал, что сказано: "Никто не может двема господинома работати, либо единого возлюбит, а другого возненавидит, или единого держится, о друзем же нерадети начнет". Это- великое слово, так ты и знай!.. Работал я на мир и мир возлюбил, а мамоне уж опосле этого и работать не приходится.



Вересова порядком-таки озадачил этот смышленый ответ, который показывал в Рамзе глубокую силу убеждения.



- Ты вот хоть никогда еще сам не сказывал- а я так думаю, что надо быто- грамотный, Аким Степаныч?- спросил Облако.



- Грамотный. С измальства еще к грамоти в науку пошел,- отвечал Рамзя.- Отец у нас был, покойник, старец благочестивый и дом в страхе божием соблюдал, и как готовил нас больше по торговой части, так и грамоте беспременно учиться наказал: перво, говорит, божественное дело будешь смыслять, а второе дело- по торговой части без грамоты ноне ни шагу ступить... Так я и обучался у дьячка у приходского...



- Ну, и как же ты от отца остался? жил-то после как?- с любопытством подвел к нему поближе Вересов.



Рамзя поглядел на него тихим, благодушным взором и слегка улыбнуся.



- Тебе, вижу я,- начал он,- историю мою послушать хочется?.. Не столь-то я охочь рассказывать историю-то эту. Ну да вы люди простые, незлобные, опять же и свой брат заключенник, не начальство какое. Да с чего же начать-то- ниуак не сообразишь... Нешто про то, как я на свою дорогу вышел?..



И он на несколько времени задумчиво подперся рукою.



- Это самое дело,- как бы припоминая, с глубоким вздохом начал Рамзя,- почитай, что с измальства пошло... Был у нас дедко- уж лет под сто старику было, одначе бодрый и в памяти... Бывало, как подтйдет это весна, станет древо листвою одеваться, цыкорей замахровеет- так дедкг тотчас в лес, и в лесу это у него пчельник... Пчелка жужжит, тишина такая и благоухание!.. Там и келейка была у него срублена, и место изгородью огорожено- хорошо было об вешнюю пору!.. Перво-наперво молитву сотворит; отец Гервасий молебен ему отслужит и все место на четыре стороны и кажинный угол петой водой окропит, затем, чтобы пчелка роилась благодатливо...



Так, бывало, мы с дедкой и днюем и ночуем вплоть до самых заморозков, как ульи в амшаник хоронить время приспеет.



И так мне полюбился душевно этот самый лес, что, кажется, и не вышел бы оттоле никогда: так вот и тянет, так вот и тянет! Моченьки моей нет в деревне- все б мне это к лесу да к лесу! все бы это мне на тишь да благодать лесную очами своими дивоваться и время так провождать...



Пустыня ты, мати прекрасная!



Ты прими меня, мати возлюбленная!



Как придет на свет весна красная -



Оденутся древесы райскими листьями,



Запоют птицы голосами архангельскими -



И я из пустыни вон не выду,



А тебя, мати пустыня, я не покину,



Разгуляюсь я, млад вьюнош, во дубравушке.



Частые древа со мной будут думу думати,



Мелкие листья со мной станут говорити,



Райские птицы станут распевати -



Меня, млада вьюноша, потешати.



Вот эта самая песня в те поры у мння с ума не схобила- все, бывало, с дедкой и поем ее. Оттоль-то я и стихи петь полюбил, как у него научился.



И одно время такое это было, что просто и невесть что со мною сделалось: стал ровно полоумный какой- по шестнадцатому году было. Как разыгралася только эта весна, так меня, ровно силой какой, в лес да в поле! Сбежал парень с села, совсем сбежал; куда и про что- того и сам не разумеет, а и на селе никто не ведает.



Дня через два отыскали меня наш ребята, к отцу привели. Засадил меня он дома за работу. Работаю день, работаю два, а самого так и томит истома какая-то, словно тошно становится- ажно обомлел весь: и все-то бы мне в лесу... Пал я отцу в ноги: "Пусти,- говорю,- батюшка-осударь, отпусти во пчельник, на деедкино место! Пчелка без присмотру, без прихолы, а мне невмоготу дома!" (дедка-то об Егорьеве дне богу душу отдал). Подумал отец, да и отпустил меня в лес. Так я лето цельное в лесу провождал, за пчелкой ходил. И вовсе мне это занятие не скучно было: взял я с собою книжек божественных разных; читаю, как свободное время выдастся, а свободного времени в лесу-то много.



Читаю это я, а самому словно чудится это обители всякие благословенные, иноки благообразные, и древа, и цветики тут всякие; кресты на обителях позлащенные, и житие мирное, сподобливое... Все это в юности моей такое помышление на уме у меня было, чтобы мне это беспременно в иноки идти; и кажинный праздник я все, бывало, на клиросе пою и читаю- значит, так уж сам собою, с измальства к божественному житию приобычался... Ну, а потом и ничего: к торговому делу приглядку имел- отец в город посылал торговать, значит.



Вел это самое дело я умеючи. Не поставьте, братцы, в похвальбу, а только скажу, не хвастаясь: не оболгал никого насчет товару и в обман али в сумление какое никого не вводил, а вел дело по цене, начистоту- и потому самому больше- купцы в городе любили со мною эту камерцию водить.



Только отец об зимнем Миколе преставился. Мы с братом в раздел пошли. Разделили добро честно, по-христиански, и на том порешили промеж собой, чтобы мне- как я, значит, холостой- жить с братом вкупе. К женитьбе я тогда пристрастия не имел никакого- так и жили му. Лето я на пчельнике, а зиму в торгах; а брат при домашнем обиходе.



Над отцом я и псалтирь читал, и опосле этого стал больше еще к божественнрму чтению приникать- потому: сожаление и печаль в ту пору такая мнея брала, что в том все свое и утешение полагал. Стал читать я Евангелие святое- напало тут на меня такое раздумье горькое, что я тебе, милый человек, и сказать не умею. И все-то из сердца у меня нейдет то, что там сказано: "Аще хощешь совершен быти- иди, продаждь имение твое и даждь нищим",- вот все это и мерещится мне; потому- знаю, как сам господь сказал: "Аще кто хощет по мне идти, да отвержется себе, и возьмет крест свой и по мне грядет",- так и не могу спокойно дома сидеть...



- Ведь вот ты, Иван Осипыч, и в книгах лучше нашего читаешь,- прибавил Рамзя, относясь к Вересову со своей обычной строгой и в то же время приветно-кроткой улыбкой,- а знаешь ли, что хоть бы это значило: "возьми крест твой и по мне гряди"? Так вот и не кори меня за то, что пошел я по своему пути...



А на ту пору неурожай был, да погорело у нас на селе дворос с тринадцать. Стал я смекать, что тут на мир поработать надо- ну, и продал имение свое, и роздал нищим.



Так вот от той поры это самое дело и пошло со мной...



Стал брат домекать, что я свое добро расточаю. Из этого самого в семье у нас эта свара пошла. Думаю себе: непригоже нам, браттям единокровным, ровно псам каким, нечестиво лаяться. Нечего делать, в раздел идти надобно. Пошли в раздел. Я свои остатки забрал, а в год с двумя месяцами сам остался нищ и убог.



Думал я себе насчет монастыря, чтобы, значит, в иноки идти; однако после такое размышление на меня нашло, что думаю: человек я мирской и миру пользу приносил, равно брату единоутробному; про что же мне отщетить себя от мира? В иночестве мне для своей души спасенье, а миру помощи никакой нет. И надумал я себе, чтобы сначала на мир порадеть, а потом, коли бог грехам потерпит, о душе своей грешной помыслить. Еще пуще навело меня на мысль то безобразие, которое над миром чинилось.



Работа на мир- дело хорошее: и сын человеческий не прииде да послужат ему, но послужити и дати душу свою избавление за многих. Ты вот это уразумей!..



А безобразие вижу я такое, что вот хоть бы иной мужик, раздобревши да разбогатевши, своего же брата, мужика, теснит да презирает, потому- стяжение имеет многое и сам в купцы норовит.



Придет к нему разоренный за помощью, а он насмеется ему и прогонит, а не то на жидовских процентах отпустит. А что теперича бурмистры, головы эти самые, чинят худо нашему брату, мужику серому, особенно который победней да побезответней,- и исчислить-то так просто нет тому конца.



"За чтож е, думаю, терпит муюик от всех- уж не говорю, от господ иных либо от земских, а то от своего же брата, мужика? Какая тому причина есть, и за что один кичится, а другой преклоняется, когда и в писании сказано: "Довлеет ученику, да будет яко учитель его, и раб, яко господь его"?.. Вижу я, что все это в миру противу божеских писаний творится, дьявольским попущением; ибо забыли люди, что сказано: "Иже бо вознесется- смирится, и смиряйся- вознесется... Всякая гора да унизится, и всяк долг да возвысится"...



Вот, господин ты мой, так и я попамятовал себе про то, что господь низложит сильные со престол и вознесет смиренные; а позабыл Христовы же слова великие: "Претерпевый до конца, той спасен будет". За то-то вот самое и терплю я теперь, по грехам своим.



- Ну, а преступление же ты какое сгрешил?- перебил рассказчика Кузьма Облако, которому совсем чудным делом казалось, что такой человек попал острожником на татебное отделение, как тяжкий преступник.



- А такое преступление,- пояснил ему Рамзя,- что уж больно мне стало отвратно все это несчастие да безобразие глазами своими зреть и слова единого не измочь вымолвить противу него... Помочь уж ничем не мог я по той причине, что сам был нищ и убог, и опять же на себя великое нарекание за то за самое от брата и от господ своих принимал, что имение свое расточил понапрасно и глупо...



Смирения во мне мало было, а больше все удаль бродила и горжость: озлился я противу всего- да во темные леса!..



От тех пор и стал рукомеслом своим заниматься.



Рамзя опустил свою голову и задумался. Когда же через минуту он поднял ее снова, глаза его стали еще светлей, задумчивей и кротче. Он вздохнул облегчающим грудь
Страница 96 из 146 Следующая страница