Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 97

глубоким вздохом и продолжал:



- Только не загубил я ни одной души человеческой и не уворовал тайно и подло, яко тать в нощи, ни у кого даже верна единого, а шел напрямую!.. И все больше именем Христовым вымогал, потому- наставить на пцть истиннвй всегда желал, и уж редко-редко когда кистенем пригрозишь- и то уж на такого ирода, который многу пакость чинит да еще тою пакостью похваляется и о имени Христовом в соблазн вводит. Да и то самого потом за кистень-то совесть мучает- инда места нигде не найдешь.



И не было у меня разбору никому: господин ли ты, земский ли, священного ли ты звания али воин, али наш же брат мужик- это все едино... Памятовал я только одно: "Вси же вы братья, ест. И отца не назовите себе на земли, един бо есть отец ваш, еже на небесах". Одно слово: коли ты обидчик, лихоимец или теснитель- повинен есть! И никого я не опасался. Одно только, что жить уж мне открыто на деревне было нельзя, а принужден был больше по лесам скитаться- а леса-то мне куды как милы ведь!- либо у мужиков тайно притон имел, и то больше на зиму. Любили они меня, потому Жак и я их всем сердцем своим и помышлением возлюбил и на пользу миру живот свой рад положить.



И как прослышу, бывало, что такой-то господни изобидел, к примеру, мужика своего, так я выберу час посподручней- и шасть к нем, разузнавши намерво, как и чем изобижен мужик.



Войду так, чтобы не заприметил меня никто и чтобы он, значит, тревоги какой поднять не мог. Войду, перво-наперво, по обычаю, на образ перекрещусь трижды, потом самому поклон, и говорю:



- Здравствуй, господин честной! я, мол, Рамзя.



Как узнает он, что- Рамзя, так ажно и обомлеет весь! Потому- имя мое далече страшно было, и слух такой обо мне повсюду прошел, что зол-человек имени одного моего трепетал и слышать не мог.



- Так и так,- говорю, бывало,- ты, мол, мужика своего тем-то и тем обидел.



- Грешен,- говорит,- изобидел.



- А коли так, подавай мужику то, чем изобидел ты еог.



Ну, и прочту тут ему натацыю-то эту... А который шум подымать захочет да заупрямится, так ты ему кистенем пригрозишься,- ну, и примолкнет...



Возьму деньги с него, сколько там понадобится, а не то хлебом или скотинкой, глядя по тому, чем изобидел. Ну, и отдаст, и не перечит: так и проводит с поклоном. На глазах у всей дворни проводит ведь- вот оно что!.. И хоть бы кто пальцем тронул- ни один! потому, значит, дворня чувствовала и любила меня по простоте. Муки, бывало, куля три отложу, так ведь- что бы ты думал?- подводу даст и человеку еще проводить прикажет. Вот каковы-то дела делывались!



Таким-то родом все и боялись меня, а мужики благодарствовали.



Денег водилось у меня много, только не про себя, а держал больше про тот случай, как понадобится кому, так чтобы тут же ему и помочь безотменно. На себя же ни единой копейки, ни единого зерна не потратил, а кормили бог да люди добрые; они же и одевали и обували доброхотно, у кого от достатков своих хватало; а коли нет- я не спрошу, и хожу себе, в чем бог сподобил. И не оду зиму студеную в дырявом зипунишке зубами прощелкал, одначе же ничего: жив и здрав, потому- нутро у меня крепкое. Опять же, на то господь и испытание человеку посылает.



Но так как чувствовал я, что рукомесло мое с одного боку все-таки непохвальное, так я старался тело свое изнурять стужей и гладом и молитвою- тем и в печали своей облегчение получал...



Таким-то способом девять лет промышлял я- до прошлой зимы, пока не изловили меня.



Стал уж больно лют я обидчикам нашим, и положили они на том, чтобы духу Рамзи не было. Таким-то манером исправник Глотов образ со стены снимал, что уж во что ни стало бы, а изловит меня, живого или мертвого, беспременно- ну, и изловил.



Была у меня мазанка в лесу- дело-то зимою было. Сплю это я в мазанке и вижу такой странный-престранный сон, будто лики небесные невидимо поют: "Блажени плачущие, яко тии утешатся", а я невесть где обретаюсь и за облаком ничего расознать не могу... И вдруг вельми громкий глас с небеси возглашает: "Восрряни от сна, рабе Акиме! се, час твой приблизися!"



И воспрянул я, и тут же восчувствовал, что ныне быть мне взяту. Перекрестился- да будет по слову твоему!- и выхожу из мазанки, чтобы волю господню насчет себя исполнить,- гляжу, а тут исправник с командой воинской. Я поклонился да прямо и пошел к ним: я, мол, Рамзя. Тут меня взяли; потом в острог; с год таскали по разным местам, по следствиям да по судам, валили на меня то, чего и во сне-то не грезилось- это все вороги-то; а теперь, вот как сам видишь: в сем виде, меж вами обретаюсь. Вот и вся моя история.



Конечно, кабы жил я в свое токмо удовольствие, так ничего бы этого не было,- жил бы я на селе и сам бы всякое безобразие чинил и потакал ему... Конечно, не наше дело самим творить суд и расправу, да ведь и то же опять вспомнить надо, что в писании сказано: "Всякое убо древо, еже не творит плода добра, посекают е и во огнь вметают- тем же убо от плода их познаете их". Ну, да авось, бог даст, все переменится! Слышно, мужикам царская воля не нынче-завтра выйдет, стало быть, моему делу скончание пришло. Я так понимаю. Пословица говорит: все перемелется- мука будет, да недаром же и сам Христос-то сказал: "Мнози же будут перви- последние, а последни- первии". Когда же нибудь и это время настанет.



- Ну, да ведь много, чай, и тебе претерпеть-то пришлося?- раздумчиво заметил Облако.



- А мне что терпеть?- с силой глубокого убеждения возразил Рамзя.- Мне терпеть нечего. Сказано: "Не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити",- стало быть, тут и терпеть-то нечегт.



XI



ВЫВОД ИЗ ПРЕДЫДУЩИХ ГЛАВ



Кто бы ни был ты, мой читатель- лицо ли властное и влиятельное, филантроп или нравоучитель, или же, наконец, просто так себе честный человек, но если бы тебе пришла охота посетить Тюремный замок, ради ли простого любопытства или с какой-нибудь предвзятою целью,- ты ничего не увидишь там, кроме внешней, официальной обстановки да бледно-серых, дрябловатых лиц арестантских. Поразит тебя тяжелый воздух, остановят внимание несколько характерных, достопримечательных физиономий, взглянув на которые, ты, под влиянием нового для тебя впечатления, конечно, не замедлишь с проницательным видом воскликнуть: "Какой отъявленный, записной злодей! по лицу уже видно!"- и что же?- почти наверпое ошибешься, потому что, может быть, две трети поразивших тебя физиономий будут принадлежать очень добрым, мирным и честным людям, попавшим сюда случайно, в силу несчастного стечения обстоятельств. Конечно, есть исключения; но в большинстве своем физиономии самых тяжких злодеев, кроме тупой апатии или голой животности с каким-то оттенком разврата, ничпго более не выражают, ибо мрачно-картинные, так сказать, академически-злодейские физиономии суть величайшая редкость.



Как бы ни напрягал ты свое внимание и свою наблбдательность, желая проникуть в суть тюремного быта, тюремных нравов, тебе едва ли удастся подметить какую-либо действительно характерную, существенную черту. При обходе твоем, равно как и при обходе каждого начальственного или филантропического посетителя, все будет обстоятл благополучно, и благодетельный порядок будет царствовать,- словом, тебе останется только умилиться духом твоим, посетовать, пожалуй, о "несчастных" и затем- уезжать себе, с богом, на чистый воздух. Внутренняя суть, то есть все то, что ревниво укрывается от официальных взоров начальства, для тебя останется нпизвестно, оборотной стороны медали ты не увидишь, потому: арестант- человек скрытный и поболее тебя проницательный (неволя учит), человек себе на уме и, стало быть, вечно настороже. Итак, посещай ты тюрьму хоть десять раз сряду, хоть и больше,- тебе волей-неволей придется отложить всякое попечение: всё и всегда перед тобой, повторяю, будет обстоять благополучно.



А между тем это- целая жизнь; целый своехарактерный мир кроется под оборотной стороной медали: здесь найдутся- своя история, свои предания, песни, сказки, пословицы, свои нравы и законы, свой язык, который несколько отличается от языка "вольных" мошенников, и, наконец, своя тюремная литература, тюремное искусство.



Да, литература и искусство! Тут вращаются тюпемные песни арестанта Симакина, рисунки образного чеканщика Нечевохина. Вот передо мною лежит теперь довольно толлстая, отчетливо написанная рукопись: "Дом позора. Панорама без картин и стекол. Тайные записки арестанта. Соч. Г.Сущовского. Тюремный замок. 1863. Спб.".



Таково ее заглавие. Вещь весьма оригинальная, тем более что, будучи всецело созданием тюрьмы, она совершенно наивно, непосредственно, хотя и весьма ярко, передает почти все нравственное мировоззрение арестантов. В этом заключается ее главный интерес. Читатель прочел уже из нее маленький отрывок в стихах "о зеленом садике". Конечно, цикл этой вполне изолированной литературы, пословиц и сказок и менее изолированных песен весьма невелик и немногообразен, но тем не менее он есть, он существует, он, как органический продукт нашей тюрьмы, отражает в себе ту нравственную сттрону жизни и души заключенника, которую не раскроют никакие формальные следствия, никакие присяги с увещанием и без оного.



В самом деле, странная эта нравственная сторона, и невольно призадумаешься над нюе. Какой-нибудь старый жиган Дрожин- на шестом десятке готовящийся к третьему пешеходно-кандальному путешествию в Сибирь. Поневоле остановишься над такою личностью. Вся жизнь человека проходит в том, что он бегает из какой-то необъяснимой любви к бегам, из смутной инстинктивной жажды "воли вольной". И он не лжет, когда говорит, что в этом только все вины его государские заключаются. Врать ему нечего, плтому что сиделые и бывалые арестанты любят скорее наклепать на себя в камере какое-нибудь небывалое и непременно жестокое преступление, ради пущего значения меж товарищами, чем прикидываться смиренниками и "нич
Страница 97 из 146 Следующая страница