Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 99

нко заминается и молчит, уставя в следователя свои глаза, которые при этом вопроср вдруг сделались глупыми, бессмысленными и как бы ровно ничего не понимающими из того, что спрашивают у их обладателя. Вообще видно, что последний вопрос следователя больно ему не по нутру.



- Что ж молчишь-то, или без глаз ходишь?*



______________



* Без паспорта (жарг.).



Мужичонко при этом вопросе вздрагивает и, словно очнувшись от забытья какого-то, встряхивается всем телом.



- Ну, что же? точно? без глаз?



- Есть воля ваша, вашеско благоиодие!



- На исповеди и у святого причастия бываешь?



- Не, не бываю...



- Почему так?



- На исповедь не ходил, потому- раскаиваться не в чем, значит, коли пашпорта нет.



- Так что ж, что нет?



- Да как же без пашпорта каяться-то? Знамо дело, без пашпорта и каяться нельзя.



- Зачем в Петербург пришел?



- На заработки пришел... А как вышел срок пашпорту, домой собрался,- продолжал арестарт, немного приободрившись и оправившись от первого смущения.- Двадцать пять рублев денег имел, да на серскасельской машине украли и мешок и деньги,- я там жил, значит... Ну, домой вернуться не с чем- я так и остался...



- И давно без паспорта?



- Поболе года уже... да год по пашпоту жил.



- Женат или холост?



- Женат... жену в деревне оставил.



- Как же она там без тебя живет? поди, чай, избалуется?



- А пусть ее балуется!.. мне же лучше!..



Этот ответ немало изумляет следователя.



- Как так?- спрашивает он.- Да коли она там с другим парнем слукавится?



- Что ж, в этом худа никакого нет. Пущай ее слукавится... по крайности, как ежели домой вернусь, так авось, бог даст, работника лишнего в семью родит- мне же подспорье будет... Это ничего, это хорошо, коли слукавилась.



- Ну, конечно, это твое дело!.. Как же ты без глаз-то больше года прожил? Чем занимался?



- В поденной работе жил... То у того, то у другого хозяина, пока держали, где день, где два, а где и неделю- так вот и жил.



- А милостыню зачем стал просить?



- А вот- летось жил я у хозяина на Обводной канаве; порядимшись было дрова к Берендяке на лесной двор таскать, да заболел я тут. Хозяин не стал держать на фатере; говорит: "Помрешь, пожалуй, а мне с тобой и тягайся тогда!- иди, благо, куда знаешь!." Ну, я и пошел.



- Куда же поше-то?



- А в кусты...



- Как в кусты?



- А так, в кусты... за Московскую заставу- там и жил в кустах тех.



- Больной-то?



- Да, нездоровый; так и жил.



- А ночевал-то где?



- А все там же, в кустах... был на мне зипунчик такой в те поры; так вот им-то прикроешься от холоду, и спишь себе.



- А кормился где и как?



- Да есть-то в ту пору оченно мало хотелось мне... Ну, деньжата кое-какие пустяшные были; выйдешь на дорогу- там лавочка была- купишь себе булочку да и кормишься день, а ино и два... А то вот тоже травкой питался...



- Какой травкой?



- А кисленькой... Травка такая есть... щевелек прьзывается- ею и питался... Ну, а там ягодка поспевать стала- так ино вот ягожки али бо листиков там разных пощиплешь- ну, и ешь себе...



Мужичонко на минуту приостановился и о чем-то грустно раздумался.



- А потом в здоровье чуточку поправился,- продолжал он,- вышел из кустов, только в силу еще не взошел- работать не мог и места не сыскал себе- по той причине и милостыньку стал просить.



- И долго в кустах ты прожил?



- Да за полтора месяца прожил-таки- не оченно долго!



- И ты не врешь?



Мужичонко остался очень удивлен этим последним вопросом. Действительно, он рассказывал все это столь простодушно и с такою детски-наивной откровенностью, что трудно было тут подметить неискренность и ложь.



- Пошто врать!- заговорил он на вопрос следователя.- Я должон со всем усердием открываться;; как это было, так и рассказываю... Уж соблаговолите, ваше благородие, отправить меня на родину!- прибавил он после накоторого размышления.- Надоскучило мне тутотко без глаз-то мотаться... Дома отец, али бо мир хоть и всыплют сотню-другую, а все же оно легче, потому- дома; значит, в своей стороне. А чужая сторона, какая она?- без ветру сушит, без зимы знобит. Уж это самое последнее дело.



И мужичонкуу уводят в другую комнату- записывать его показание, а на место его появляются две новые личности.



- А!.. Божи истраннички, мирские ходебщики! добро пожаловать!- приветствовал вошедших следователь.



Те по поклону.



Один из них- ражий, рыжебородый, длинноволосый и сопящий мужичина в послушническом подряснике, с черным стальным обручем вместо пояса. Другой- нечто ползущее, маленькое, низенькое, горбатенькое и на вид очень несчастненькое и смиренное. Вползло оно вместе с ражим своим сотоварищем и забилось в угол, как еж, откуда подозрительно поводило своими глазками, словно таракан усикми.



Читатель, конечно, узнал уже обоих.



- Кто таков?- обартился следователь с обычным форменным вопросом к Фомушке-блаженному.



- Кто? я-то?



- Да ты-то!



- Сам по себе!- отрывисто прошамкал блаженный, с нахальством глядя своими быстрыми плутовскими глазами прямо в глаза следователю.



- Вижу, что сам по себе; да каков ты человек-то есть?



- Божий.



- Все мы божьи; а ты мне объявись, кто ты-то собственно?



- Я-то?



- Да, ты-то!



- Я- птица.



- Гм.... вот оно что!.. Какая же птица?



- Немалая!..



- Однако, какая же?



- Да высокого-таки полета...



- А какого бы, желательно знать?



- А по крайности будет- соколиного...



- Ого, как важно!.. Ну, так вот, ваша милость, желательно бы знать чин, имя и фамилию.



- Чью фамилпю, мою?



- Ну, разумеется!



- У меня фамилия важная...



- Тем-то вот оно и интереснее.



- Да антерес- не антерес, а только важная. При всех посторонних не объявлюсь, а на секрете- пожалуй, уж так и есть, уважу!



- Ну, это положим, вздор вы изволите говорить. А вы, мой милый, без штук: фамилия!



- Сказано раз, что важная... А впрочем- ну их! пущай все знают!- тотчас же раздумал блаженный.



- Вот эдак-то лучше!.. Ну, так какая же?



- Князь Волконский!- дерзко и громко брякнул Фомушка и с самодовольством окинул всю комнату, как бы желая поглядеть, какой это эффект произвело на присутствующих.



- Ну, а паспорт ваш где, князь Волконский?- с улыбкой допытывает его следователь.



- А нешто у князьев есть пашпорыт?- с уверенностью стойкого и законного права вздумал вдруг авторитетно диспутировать Фомушка, заложив руки за спину.- Нас каждый знает! Какие у нас пашпорты? Никаких таких пашпортов мы не знаем, да и знать не должны! Мы странным житием занимаемся, потому- как мы это самое странное житие возлюбили, так по нем и ходим... А что касается звания и фамилии, то так и пиши: князь, мол, Волконский!



- Ну, а товарищ-то твой,- спросил следователь, кивнув головой на ежа, крестившегося и копошившегося в углу,- тот уж верно князь Трубецкой?



- Это уж пущай он сам объявляется,- ответил странник, лихо встряхнув своею рыжею гривою, и отступил в сторону, как человек, сознающий, что вполне покончил свое дело и ждать от него больше нечего. Фомушка явно бил на изображение из себя юродивого, сумасшедшего, не без основания полагая, что это поможет ему от беды отвертеться.



- Ну, отвечай, кто таков?- следует тот же вопрос к горбатому ежу.



- Господи Исусе!..- слышится из угла, вместо ответа, какой-то свистящий фистуловый шепот, причем искалеченная рука как-то тревожно и торопливо мотается, творя крестное знамение.



- Да отвечай же, кто таков?- понукая, подсказывает ему рядом стоящий писец.



- Не знаю, батенька, не могу знать совсем,- скорбно ответствует еж.



- Ну, а имя как?- допрашивает следователь, которого, очевидно, развлекательным образом занимают эти два интересные субъекта.



- Не знаю, батюшка, ничего не знаю... Люди зовут Касьянчиком-старчиком, а сам я не знаю, отец мой... Господи Исусе, помилуй нас, грешных! Мати пресвятая!..



И опять та же история.



- Так не знаешь, как тебя зовут?



- Не знаю, батюшка, запамятовал!.. Вот те Христос- запамятовал!



- Говоришь, что Касьяном? а?



- Сказывают людишки добрые, что надобно быть Касьяном; сказывают, словно бы так, родненький...



- А может, и не Касьяном, а по-другому как?- играет с улыбкой следователь.



- Может, и не Касьяном, родимый, все может!- охотно соглашается старчик.- Может, и по-другому как, а мы об эфтим безвестны, родненький!..



- На исповеди и у святого причащения бываешь?



- Бываю, барюшко, бываю, четырежды в год бываю... По монастырям, отец мой...



- Скоолько лет тебе?



- Не знаю, отец мой, ничего не знаю. И где хрещен, и где рожон- и того не знаю!



А на вид старчику лет около пятидесяти, если не больше.



- Где же ты проживал, чем занимался, этого не упомнишь ли?



- Ничего не помню, родненький, ничевошеньки! А вот с измалетствия, как себя только запомню, так все больше по монастырям да по обителям честным в странном житии подвизался; а что до всего остального- ничего не помню.



- Ну, а как же вы, голубчики, за всенощной, на паперти, у купца Верхобрюхова из кармана бумажник вытащили? Как он у тебя очутился за пазухой, да как его тебе товарищ твой- его-то сиятельство- передал? Это как случилось, расскажи-ка ты мне?



- Ничего не знаем, родители вы наши
Страница 99 из 146 Следующая страница