Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 10

И вскоре после этого Бероева, хотя и чересчур слабо, однако ощутила-таки, как ее всю -- от головы до ног -- покрыли чистою простынею и как два солдаоа подняли ее вместе с койкой и понесли из больнично йпалаты.

Арестантка Катя Балыкова, та самая,_которой Бероева иногда писала письма к ее Осипу Гречке, проведав теперь о смерти Юлии Николаевны, слезно обратилась к Мавре Кузьминишне, допустить ее обмыть покойницу, "Хоть этим-то отблагодарить за душевность ее!" -- прибавила она в пояснение своего желания. Надзирарельница согласилась и вместе с Катей сама обмыла, сама одела Бероеву и, разжав ее пальцы, вынула из руки ладонку и надела ей на шею, под смертную арестантскую рубаху.

После того тело, до следующего дня, вынесли в "мертвецкую".



* * *





Близится ночь. Покойница лежит на столе в тюремной "мертвецкой", покрытая все тою же чистою простынею. Перед образом мерцает лампада, в головах у нее восковая свечпа теплится и кидает на стену поперечную тень от лежащей женщины. Эта тень рисует неправильный профиль головы, бугорок, в том месте, где на груди сложены руки, и острый, выдающийся угол пальцев ног под простынею.

Тихо. Только сверчок уныло и робко цвирикает под половицей, да изредка треснет нагорелая светильня восковой свечки -- и монотонно-глухо раздается внятный голос читальщика Китаренко, который "ради спаасения души" выпросился почитать псалтырь над покойницей.

"Святйй боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас", -- смутно звучится в ушах Бероевой, и в мозгу ее копошится новая тень мысли:

"Над кем это читают?.. Надо мной читают?.. Да, надо мной читают!"

"Со святыми упокой, Христе, душу новопреставившейся рабы твоея Юлии, -- продолжает меж тем монотонно тягучий голос псаломщика, -- иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная".

"...Но жизнь бесконечная... Я умерла, -- шевельнулась новая мысль в сознании Бероевой. -- Смерть... А, так вот она -- смерть!.. Я не вижу, не двигаюсь, но я слышу... Умерло тело, душа жива... "Но жизнь бесконечная..." -- Сознание, значит, останется: оно -- жизнь бесконечная. Страшно. Но это теперь, пока я на земле, пока меня люди окружают, а дальше-то что же?"

"Земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еси создавый мя и рекий ми: яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще: псень аллилуйя".

"Но дальше, что же дальше-то будет? --_неотвязно замелькала перед мнимоумершей все та же пытливая, ужасающая мысль. -- Теперь я слышу жизнь, а когда закопают в могилу -- там уже нечего будет слышать... Какие звуки там, под землею?.. Сознание осталось... А когда тело сгниет и кости истлеют? Тогда же что?"

"Чудны дела твоя, и душа моя знает зело. Не утаися кость моя от тебе, юже сотворил еси в тайне", -- звучит голос читальщика;а ночь, меж тем, растет и расстилается над неугомонным городом.

Порою будто туман непроницаемо заложит голову Бероевой и одолевает ее какое-то обморочное, мертвенное состояние, слух притупится, и мысль застынет; но потом опять начинают раздаваться в ушах какие-то неясные звуки, которых нельзя еще различить; однако из этих самых звуков через несколько времени начинают выделяться слова, из слов целые фразы читаемой псалтыри, и смутное сознание снова пробуждается, и ясно вырастает в нем роковой вопрос: "Что же дальше будет?" -- пока и мысль и слух опять не погаснут в новом наплыве каких-то призрачныых грез, тающих под конец в этом обморочном, всепоглощающем тумане.





LXVIII



ТЮРЕМНЫЕ ВЕСТИ И НОВОСТИ





Тюремные новости разносятся необыкновенноо быстро. Это своего рода телеграф, в котором, впрочем, электрическая проволока и все другие аппараты весьма успешно заменяются одним только языком. В тюрьме, среди одуряющего однообразия жизни, каждое приключение -- вроде того, что две арестантки за что-нибудь подрались, или один арестант стащил у другого рубаху -- считается уже новостью, которая тотчас передается на другие этажи и отделения. Оно и понятно: хотя драка или местное воровство -- явление самое обыкновенное в подобной среде, но все же и они в тюрьме отчасти выдаются из скучно-монотонного уровня скучнейшей жизни, где один день ни на иоту нк отличается от другого, где завтра тянется как вчера, а вчера как сегодня, и так целые недели, месяцы и даже годы. При этих условиях -- понятное дело -- такое обстоятельство, на которое в иной обстановке никто из заключенных и малейшего внимания не обратил бы -- "не плюнул бы", как говорят они, здесь уже приобретает своего рода важность, значение новости или приключения и, как новость, разносттся по всем камерам, с достодолжною быстротою.

Утром этого дня новость заключалась в отправке Бероевой на площадь -- "К Смольному затылком на фортунке покатили марушку одну с дядиной дачи", -- передавали арестанты друг другу; а к вечеру всеобщею новостью для тюрьмы стала внезапная смерть этой самой марушки, и рассказ о том, как умирала и что говорила, что делала при этом арестантка, быстро перелетал из уст в уста, с вариациями, дополнениями и изменениями. Каждый присовокуплял к нему, что хотел, по своему личному вкусу и соображению: лазаретная сиделка передала придвернице, придверница стряпухам и прачкам, те разнесли по женским камерам, а женщины, в свою очередь, передали мужчинам.

Еать в тюрьме один пункт, в котором деревянная стена отгораживает мужское отделение от женского. Этот пункт и служит главной станцией устных депеш от мужчин к женщинам и обратно. У всех почти заключенных, которые имеют свои тюремные платонические романы, условлены известные часы для свиданий с дамами сердца. Лица не видно, зато голос можно хорошо слышать, стало быть, есть возможность рвзговаривать. Тгчно такой же условный час свидания существует и у Гречки с аречтанткой Катей Балыковой.

-- Что у вас, помер кто-то, слышно? -- спросил голос Гречки.

-- Ах, уж и не говори!.. Такое это у меня горе!.. Ведь самая душевная моя, любимая моя померла-то! -- встосковалась Катя Балыкова. -- Сколько раз, бывало, попросишь письмо к тебе написать -- никогда отказу не было.

И арестантка со всеми подробностями, на сколько сама знала, передала ему рассказ о последних минутах Бероевой.

-- Ты говоришь, деньги приказала положить с собою? -- очень сепьезно и тихо спросил Гречка видимо изменившимся голосом.

-- Ах, уж так-то просила... Со слезами, говорят... Это, мол, самая заветная вещица моя, приказывала им, ни за что, мол, расстаться с нею не желаю.

-- Гм... И ты не врешь, что сама видела, как оно в ладонке зашито?

-- Зачем врать, своими глазами видела. Потгму, я очинно любила покойницу, -- объясняла Балыкова, -- так я выпросилась у Мавры Кузьмигишны, чтобы взяла меня вместе с собою обмывать да убирать ее, -- тут вот и видела, как она, значит, на шею надела ей.

-- Гм... А деньга-то самая, рубль старинный, что ли?

-- Старинный, точно старинный -- тяжельше нонешних.

-- Да это верно?

-- Что сама видела да слышала, то и говорю, -- подтвердила Катя. -- Мавра Кузьминишна и допреж того знала про этот самый рубль, -- продолжала она, -- потому, сказывала она, что покойница ей не раз говорила про него: они со старушкой-то нашей словно дочка с матерью жили. Так вот она и сказывала, что рубль-то петровский какой-то... верно, особенный... в семье у них издавна хранился.

Если б Катя Балыкова могла видеть Гречкино лицо, то она увидела бы, как изменилось, как просияло оно в эту минуту.

-- Ну, прощай, душа, спасибо за новость! -- торопливо промолвил Гречка.

-- Да куда ж ты, лиходей мой!.. И слова еще по душе не сказали! -- укорила Катя.

-- Некогда... Ужо поговорим, а теперь не время. Да слышь ты, -- внезапно он прибавил, -- не знаешь, когда ее хоронить будут?

-- А сказывали, будто завтра хотят.

-- Завтра?.. Гм... Эка штука... -- раздумчиво процедил озабоченный Гречка. -- Ну, да ладно, завтра, так завтра! Прощай!

И Катя слышала, как удалился он поспешными шагами.



* * *





В голове Осипа Гречки горячо кипело множество мыслей, так что он, видимо, находился в лихорадочном состоянии.

"Старинный рубль... петровский -- значит этта амператора Пётры-Первого, как сказывал Жиган, -- размышлял он сам с собой. -- Издавна в семействе хранился и в ладонке зашит... Да еще слезно приказывала в могилу положить с собою... Это фармазонские деньги -- они! Беспременно они! Беспременно фармазонские! -- решил арестант и еще жутче погрузился в свои думы. -- Надо во что б то ни стало добыть эти деньги!.. Во что б то ни стало!.. В часовню забраться, нешто?.. Не заберешься: укараулят... Одна штука -- бежать, -- да бежать, как можно скорее!.. А как раздобудешься заветным рублем неразменным -- господи, что за жизнь-то пойдет счастливая! -- упоительно предался он мечтаньям: -- Живи, ни о чем не тужи, ни о чем не заботься, одет, обут и пищия тебе тут всякая, и напиток хороший! Любо! Ух, как любо!.. Ажно дух захватывает!.. Фатеру хорошую найму, сударушка своя собственная будет -- барином жить стану... И воровать уж не буду -- незачем... Ни за что не буду, ни-ни, и детям закажу -- экого богачества по весь век за глаза ведь хватит... На покое да на волюшке заживем тогда! Одно только скверно, черт побери, очинно уж скверно! -- приостановидся он в дальнейшем порыве: -- Чтобы добыть-то их, эти фармазонские денежки, надо будет над мертвецом надругатебьство сделать... Иначе не достанутся, сказывал Жиган, то-ись никак не достанутся... Эх, доля наша, доля горемычная! Каково-то оно есть, это счастье людское -- и за что нашему брату приходится черту запродать свою душу навеки, а даром и не добудешь этого счастья... Ну, да что ж такое? Запродать, так запродать! -- решил он, после минуты раздумья. -- Мне, что теперь, что после, по писанию -- все едино пропадать ведь надо... За наги добрые дела, сказывают, будто
Страница 10 из 159 Следующая страница