Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 12

у-заключеннику уж и рюмчонку украдучись хватить невозможно!.. Душа твоя христианская, ведь и мы человеки есть тоже!

-- Да коли нельзя!.. Ну, ступай в другое место!

-- Эх, милый человек! Нет у нас другого места. А ты вот что: хочешь -- вместе с нами хватить, да заодно и товарищев кликни. Уж мы, так и быть -- куда ни шло! -- один полштоф на троих пожертвуем; только не горланьте да не гоните, братцы, а мы эдак потиху-посладку, чтобы, значит, никому не обидно было.

Подмастерье крикнул двух остальных работников, и все впятером заперлись в темном карцере. Гречка запустил руку в правый карман и, отдавая подмастерью посудину, еще раз потряс ее в воздухе:

-- Эвона какая! Гляди, ребята: помаранчик горестный!.. А это нам, брат, с тобю, -- прибавил он, вынув второй полуштоф.

-- За здоровье именинникк!.. С ангелом!.. Чтобы недолго коптетт, поскорей улететь! -- поклонился Китай и стал медленно всласть тянуть через горлышко.

Слесаря не заставили просить себя вторично я, обрадовавшись нежданному и притом даровому полуштофу, с жадностою последовали примеру Китая.

Порция дурману была весьма достаточна для того, чтобы всех троих ошелоимло почти сразу. Через пять минут один из них повалился без чувств, другой начинал уже засыпать в углу, а третий, без языка и движения, столбом стоял на месте, в состоянии мухи, опившейся табачным настоем. Повалить его на пол, раздеть двоих, и всем троим завязать рты платками, а руки да ноги крепко перепутать снятым с себя арестантским платьем было дело каких-нибудь шести-есми минут для двух арестантов. Сполна облекшись в костюм опоенных слесарей и захватив с собою весь их инструмент, Гречка с Китаем, как ни в чем не бывало, бойко и бодро пошли по коридору татебноого отделения. Одну только жилетку свою, приобретенную как-то в тюрьме, не скинул с себя Гречка, потому что в подкладке ее были зашиты его деньги да в боковом кармане оставлены про запас, на всякий случай, две рублевые ассигнации.

На дворе начинало уже темнеть, а под тюремными сводами и подавно господствовал вожделенный для бегглецов сумрак.

-- Там подмастерье наш остался еще: кончает... Он и расчет в конторе должен получить, -- мимоходом отнесся Гречка к коридорному подчаску, проходя мимо его двери и нарочно изменив свой голос.

-- А вы-то куда же, не дождамшись? -- полюбопытствовал тот, пропуская обоих.

-- А мы зашабашили... в баню нонче хотим, -- отозвался Гречка, не обертываясь и прехладнокровнейшим образом спускаясь с лестницы.

Точно так же неторопливо и, по-видимому, безззаботно вступили они на большой тюремный двор. Но что перечувствовали оба, и особенно Гречка, для которого в эту минуту осуществлялись долгие, заветные и самые страстные мечты его! Сердце билось до того, что дух захватывало, колени дрожали и подкашивались от тревожного страха и опасений, что вот сейчас накроют, и от жгучей радости перед вольною волею, которая ожидает впереди -- и всего-то через несколько шагов за воротами! Гречка сосредоточил теперь весь свой ум, характер, всю твердость и силу воли, чтобы вполне хорошо разыграть принятую роль и не выдать себя тюремщикам. В этот решительный и сильно страстный момент сдержанно скрытых, но самых разносторонних ощущений, Гречка усиленно чувствовал жизнь, усиленно переживал ее всем существом своим.

Вдруг на дворе повстречался один долгосиделый арестпнт, проходивший из конторы на свое отделение. Арестант знал в лицо Осипа Гречку, и Гречка точно так же знал арестанта.

Не дойдя два шага до беглецов, последний остановился и, пропуская их мимо себя, изумленно и взглядчиво всматривался в физиономию Гречки.

Этот почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки.

-- Кажись, как быдто Гречка! -- пробурчал арестант сквозь зубы, но настолько внятно, что беглецы могли расслышать его слова.

Они прошли мимо, будто не заметя встречного и не относя на свой счет его замечания.

-- Эй!.. Приятель!.. Гречка! -- окликнул их вдогонку знакомый.

Те продолжали идти, но в ту же минуту услыхали за собою быстро приближающмеся шаги.

-- Стой! Не то закричу тревогу! -- в обыкновенный голос сказал аресоант, нагоняя.

Хочешь, не хочешь -- пришлось остановиться.

-- Ты что это, приятель?.. Пошто наряд обменил? Аль лататы задаете?

-- Бога в тебе нет!.. Иди, знай, своею дорогою! Не замай нас! -- с укоризной и мольбой прошептал ему Гречка.

-- Нет, брат, сам не замай! Дай прежде слам сорвать. Ты ведь мне не друг, не закадыка, -- так мне что за расчет жалеть тебя! Деньги есть?

-- Самая малость...

-- Давай половину! И за себя, и за барина, да скорее!

-- На, грабитель! -- с ненавистью сказал Гречка, поспешно сунув ему в руку рублевую ассигнаию из запасных.

-- Ладно! Сам таков же! -- нагло усмехнулся арестант. -- С паршивой овцы хоть шерсти клок. Ну, теперь махайте себе с богом! Мое дело сторона.

Вся эта сцена разыгралась менее чем в одну минуту. Гречка с Китаем пошли было далее, но, едва отмерив с десяток шагов, опять услышали за собою повелительное: "Стойте!"

Они продолжали идти, не оборачиваясь, а в это время один из тюремных солдат, видевший издали всю предыдущую сцену, бежал навстречу арестанту, сорвавшему слам, захватил его на пути и кричал теперь: "Стойте!" -- махая рукой часовому, чтобы тот остановил идущих. Но так как все это происходило у них за спиной, то они слышали только крик, не зная его причины и делая вид, будто он вовсе не к ним относится, продолжали идти, стараясь придать своей походке спокойствие и твердость, как вдруг выступивший из-за будки часовой быстро взял ружье на руку и штыком перегородил им дорогу.

Опять поневоле пришлось остановиться и даже изумленным видом замаскировать свое положенье.

А время, удобное для побега, меж тем все уходит и уходит, тогда как до главных ворот остается каких-нибудь шестьдесят шагов.

-- Вы что за народ? -- накинулся на них догнавший тюремный солдат, приведя с собою за рукав и арестанта, получившего деньги.

-- Народ мы божий, господин служба, по слессрской части, -- собрав все присутствие духа, ответил Гречка.

-- А зачем с арестантом останавливались? Чтл у вас с ним за дела?

-- Да мы... мы это так, мы, собственно, ничего, -- проговорил беглец, не зная, что отвечать на заданный вопрос.

-- Вы ничего?.. А что вы ему в руку сунули?

Гречка в миг сообразил, что, быть может, этот самый вопрос был уже раньше сделан им попавшемуся арестанту, который, весьма вероятно, что-нибудь уже и нашелся ответить ему, а что ответил -- про то пока бог святый ведает! И скажи теперь Гречка что-нибудь другое, да скажи невпопад с прежним ответом -- дело его испорчено вконец -- и прости-прощай самая мысль о побеге, а главное, о заветной цели его! Сообразив это положение, он поневоле замялся и медлил отвечать на прямой и настойчивый вопрос солдата.

-- Что ж ты бельмы-то выпучил, аль язык застрял в глотке? Говори, что ты ему в руку сунул?

Положение с каждым мгновением становилось все более критическим, если бы в ту минуту захваченный арестант не догадался выручить, впрочем, из совершенно своекорыстной цели: скажи, что содрал с них рубль, так и рубля бы лишился, и в ответчики по делу о побеге попал бы -- потому, знал, мол, и не остановил, и тотчас не донес по начальству.

-- Я, ваша милость, христа ради попросил у них, -- ответил он, скорчив смиренно-жалкую рожу, -- они мне -- спасибо! -- семитку подали.

-- Семитку?.. А вот я погляжу, какая-такая семитка! Может, заместо семитки, да ножик аль другое что. Вы ведь народ-то дошлый!.. Выворачивай карманы!

-- Ваша милость! Мы люди служащие... нам вреая -- отпустите нас! -- обратился к солзату Гречка, и в ту самую минуту, пока солдат, слушая эти слова, гляел на говорившего, арестани незаметно и ловко сунул себе в рот рублевую бумажку, а на ладонь выложил действительно медную семитку, составлявшую, вероятно, его прежнюю собственность.

Тем не менее солдат ощупал его платье, осмотррл его выворьченные карманы и, удостоверясь, что кроме семитки у арестанта ничего больше не имеется, отпустил его.

-- А вы, дружки, марш в контору! -- прибавил он, относясь к беглецам. -- И вас ведь тоже осмотреть надобно.

-- Да за что же нас? Нешто мы воры какие? Мы не знали, что здесь нельзя милостыню подавать, он ведь Христа ради просил.

-- Нечего толковать! Ступай!

Со стороны тюремногго солдата это, без всякого сомнения, была одна только придирка, на которую, быть может, и он имел какие-нибудь свои расчеты, хотя и нимало не сомневался, что две стоящие перед ним личности -- действительно слесаря.

-- Да нам что ж, мы, пожалуй, пойдем, -- нехотя согласился Гречка, -- а только это совсем понапрасну. Обыскивайте здесь, коли угодно, при нас ничего здесь нет.

-- Ну, мы там это увидим.

-- Эх, беда наша горе! И милостыню-то грех подать!.. Нам время-то дорого: мы вот тут дела свои справили, а теперь бы нам своей вольной работой призаняться.

-- В конторе, чай, ждать заставят, пока начальство, пока что, -- ввернул слово Китай.

-- И подождешь -- не беда!

-- Ну, вечер, стало быть, и упустишь! -- с досадливым сожалением цмокнул Гречка, почесав затылок. -- Слыщите, кавалеры? Уж не держите вы нас! Ей-богу, недосуг -- мы бы теперь-то на себя кое-что поработали, а эдак-то занапрасно и время уйдет, а деньгу не зашибешь.

-- Уж мы вас поблагодарим, -- ублажал Китай, в свою очередь,- - только, значит, нельзя ли отпустить!

-- Какая с вас благодарность! -- усомнился тюремный слдат, однако, нп без некоторой надежды на ее осуществление.

-- Да вот -- все, что есть с собою -- две гривенки, примите, не побрезгуйте -- сказал Китай, вынимая из кармана два медяка. -- Мы, значит, на благодарности не стоим, потому нынче, ежели только время не упустить, так мы свое наверстаем.

Солдат на ходу принял из руки в руку благопр
Страница 12 из 159 Следующая страница