Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 18

не закоченевшая совсем!

-- Толкуй, баба! Мерещится! -- отозвался Гречка, хотя сам очень хорошо заметил то же.

В эту минуту невольный ужас мешался в нем с чувством, которое говорило: минута еще -- и ты достиг, и ты счастливый человек! -- и потому он силился подавить в себе этот суеверный страх, но нервы плохо покорялись усилиям воли и ходуном ходили, тряся его, как в лихорадке.

Наконец почувствовал он, что настала решительная, роковая минута. Глаза его налились кровью, грудь высоко и тяжело вздымалась, а лицо было бледно почти так же, как лицо покойницы. Закусив губу и задержав дыхание, он сквозь зубы тихо простгнал блаженному: "Держи!" -- и, сильно развернувшись, с ругательсрвом наотмашь ударил ее в грудь ладонью. В эту минуту раздался короткий и слабый крик женщины.

Гнобокопатели шарахнулись в сторону -- и труп упал навзничь, но в ту же минуту, с усилием и очень слабым стоном, в гробу поднялась и села в прежнее положение живая женщина.

Фомушка с Гречкой, не слыша ног под собой от великого ужаса, инстинктивно умали на корячки и поползли, не смея обернуться на раскрытую могилу и не в силах будучи закричать, потом учто от леденящего страха мгнрвенно потеряли голос, как теряется он иногда в тяжелом сонном кошмаре.

Проползя несколько саженей, Гречка поюнялся на ноги, а вслед за ним стал и Фомушка: в эту минуту, после первого поражающего потрясения, у них едва-едва мелькнули слабые проблески сознанья, и потому оба, под неодолимым обаянием дико-суеверного страха, без оглядки пустились бежать с кладбища. Инстинкт самосохранения и этот бледный луч сознания вели их к той же самой лазейке, с помощью которой удалось им, за час перед этим, пробраться сюда; и теперь, спотыкаясь о кресты и могиыл и падая на каздом шагу, дотащились они кое-как до разобранной канавочной загородки и прытко пустились наперекоски, через огородные грядки к избе Устиньи Самсоновны.





LXXIV



СПАСЕНА





-- Надо, государи мои милостивые, исперва от духа уразуметь, -- сидя за пряжей, наставительно калякала хлыстовка с двумя своими гостьми -- Ковровым и Каллашем, тогда как Бодлевский с Катцелем работали в подъизбище, а эти -- между делом -- вышли наверх поглотать воздуха, не пропитанного лабораторными запахами. Устинья Самсоновна каждый раз норовила не упустить малейшего случая и повода потолковать о вере с кем-либо из этих гостей, в надежде, что авось кто-нибудь из них, убежденный ее речами, обратится в веру правую, за что она паки и паки сподобится благодати вышнего.

-- Надо от духа поучаться и ходить по духу, и веровать тоемо по духу: как тебя дух божий в откровении вразумит, так ты и ходи, так и верь, -- говорила хлыстовка. -- Вот, когда наша вера истинная стала шириться по земле, тогда на Москве сидел царь Алексийй со своим антихристом Никоном, и повелел он христа нашего батюшку Ивана Тимофеча изымать с сорока учениками, для того, чтобы они веру правую не ширили. Пытали их много, а батюшке Иван Тимофеевичу дали столько батожья, сколько всем ученикам его вкупе, однако ж не выпытали от них, какая-такая наша вера есть. Исперва в Москве сам антихрист допросы чинил им, а потом сдали их, наших батюшек-страстотерпцев, на житный двор к гонителю египетскому, князю Одоевскому, и тот гонитель очинно ревнив был пытать Иван Тимофеевича: жег его малым огнем на железный прут повесимши, потом палил и на больших кострищах, и на лобном месте пытал, и затем уже роспяли его на стене у Спасских ворот. В Москве-то бывали вы, государи мои? -- спросила обоих Устинья Самсоновна.

-- Случалось, -- подтвердил ей Ковров.

-- И Спасские ворота знаете?

-- Как не знать!

-- Ну так вот, как идти-то в Кремль, по левой стороне, где ныне часовня-то поставлена, тут его и распинали. Я к тому это и говрю, -- продолжала хлыстовка, -- что значит дух-то! Чего-чего ни перенесешь, коли дух божий крепок в тебе, потому и завет у нас такой: аще победити и спастися хочешь, имай, первее всего, дух божий и веру в духа.

-- Ну, и что же с ним потом-то было? -- спросил Каллаш.

-- Ой, много с ним всякого было! -- махнула хлыстовка. -- Когда испустил-то он дух, то от стражи было ему с креста снятие, а в пятницу похоронили его на лобном месте, в могиле с каменными сводами, а с субботы на воскресение он, наш батюшка, при свидетелях воскрес и явился ученикам своим в Похре. И тут сновс был взят, и пытку чинили ему жестокую и вторительно роспяли на тыем самом месте у Спасских ворот. И содрали с него кожу вживе, но едина от учениц его поокрыла батюшка простынею белою и простыня та дала ему новую кожу. Поэтому мужики наши хлыстовские, в воспоминание его, и носят белые рубахи, а на раденьях "знамена" мы имеем -- полотенца, али-бо платы такие полотняные. И потом снова воскрес наш батюшка и начал проповедывать, а учеников ему, с этого второго воскресения, прибавилось видимо-нечидимо. И когда в третий раз изыскали и обрекил на мучения -- в те поры царица брюхата была и родами мучилась: никак не могла разродиться. И было ей тут пророчество, что тогда только разродится она благополучно сыном царевичем Петром, когда ослобонят Ивана Тимофеевича. Тут его и слобонили, и стал он явно жить в Москве на покое, проповедуя веру правую тридцать лет; а дом, где жил, доселе цел и нерушен стоит и промеж божьих людей "Новым Юрусалимом" нарицается.

В эту минуту рассказ ее был прерван топотом неровных, торопливых шагов, который послышался на крылечке, словно бы туда прытко вбежали два человека. Раздался нетерпеливый, тревожный стук в наружную дверь.

Ковров и Каллаш в недоумении вскочили с места, причем первый опустил свою руку в карман, где у него имелся наготове маленький карманный револьвер, который он постоянно брал с собою, отправляясь в загородную лабораторию.

-- Господи Исусе!.. Кто там? -- встала из-за пряжи хозяйка, встревоженная этим шумом в такую позднюю пору.

Старец Паисий взял свечу и пошел в сени.

-- Кто там? -- окликнул он.

-- Мы... я... пустите, -- отвечал перепутанный, задыхающийся голос Фомушки.

-- Чего тебе?

-- Христа ради, впустите скорее... Беда! -- с отчаянием вскликнул он, стучась в дверь.

Старик отомкнул защелку -- и в комнату влетели ошалелеы гробокопатели. Лица их были в кровь исцарапаны, одежда перервана и перепачкана землею, а сами они до того дрожали и казались перепуганными, что Ковров с Каллашем поневоле отступили назад, изумленные этим неожиданным появлением.

Фомушка и Гречка, с трудом переводя дух, стояли посередине комнаты и все еще не могли прийти в себя.

-- Ты как здесь? -- подошел Каллаш к блаженному. -- Что случилось? с кем ты? откуда?

-- Ба... а... батюшка, страшно... -- с усилием выговорил дрожащий Фомушка.

-- Полиция здесь? Накрыли вас, или гнался за вами кто, что ли?

-- По... покойник гнался... на кладбище... из гроба... -- говорил блаженный, почти бессознательно давая свои ответы.

-- Да они пьяны, -- заметил Ковров, переухмыльнувшись с графом.

-- Были бы пьяны -- не были бы так перепуганы.

-- А зачем носило вас на кладбище? -- снова приступил последний к Фомушке.

-- Фармазонские деньги... на ей зашиты... могилу раскопали... -- без смыслу лепетал блаженный, страшливо озираясь во все стороны.

-- Могилу раскопали?.. -- озабоченно сдвинув брови, повторил вслед за ним Каллаш. -- Э-э!.. Шутки-то выходят плохие!..

-- Послушай, -- отозвал он в сторону Коврова, -- этот дурак мелет чепуху какую-то, но очевидно одно: оба страшно перепуганы и один обмолвился, что могилу раскопали. Это-то и есть причина паники.

-- Ну, так что ж? -- спросил Ковров.

-- Очень скверно. Разрытую могилу завтра же могут найти, -- принялся Каллаш разсивать свою мфсли, -- поднимется следствие, розыски, обыски, "как да что", а до хлыстовской избы полиции не трудно будет добраться: ведь по соседству стоит. Понимаешь?

Ковров кивнул головой и озабоченно закрутил свой великолепный ус.

-- Вы разрывали могилу? Зачем? Для чего это? -- наступили оба на Фомушку.

Гречка меж тем успел уже прийти в себя, а с возвратом полного сознания ему тотчас же явилась в голову суеверная мысль, что это, должно быть, вражья сила подшутила над ними, и потому, желая предупредить Фомушку, чтобы тот не давал ответа, он толкнул его в локоть. Но это движение не скрылось от Коврова.

-- Эге, да это, кажись, мой старый знакомый!.. -- протянул он, пристально вглядываясь в физиономию Гречки. -- Помнится, будто встречал когда-то. Ты зачем толкнул его?

-- Я?! Мерещится, что ли? -- дерзко ответил Гречка. -- Вольно ему сдуру молоть ерундищу!

-- Где вы были? Отвечай мне! -- начальнически и в упор приступил к нему Сергей Антонович.

-- Да вам-то что, где бы мы ни были? Чего лпзете?

В ответ на это последовал истинно-командирский удар по уху.

Гречка отшатнулся в сторону и упал на лавку, но в ту ж минуту, поднявшись на ноги, хотел было броситься на Коврова, как вдруг, в ответ на это движение, увидел он ловко приставленный к своей груди револьвер.

Его попятило назад: он живо вспомнил былые времена и лихого капитана золотой роты.

Ковров меж тем не отставал от него со своим пистолетом.

-- Отвечай, мерзавец, где вы были и что вы делали, или сейчас же, как собаку, положу на месте!

-- Виноват, ваше... ваше сиятельство!.. Простите, Христа ради! -- пробормотал оробелый Гречка, июо вспомнил по старым опытам и слухам, что с этим барином вообще шутки плоихе, особенно когда в переносицу зловеще смотрит пистолетное дуло.

-- Я не спрашиваю, виноват ли ты, а мне нужно знать, где вы были и что делали -- понимаешь? -- с расстановками над каждым словом возразил Сергей Антонович, нещадно теребя его за ухо, словно мальчишку-школьника.

-- Виноват, ваше сиятельство... на кладбище были, -- пролепетал Гречка, окончательно потерявшись от столь неожиданного и столь бесцеремонног
Страница 18 из 159 Следующая страница