Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 49

Княгиню взорвало.

-- Ну, так подите же вы вон отсюда!.. Оставьте меня! -- резко и раздраженно проговорила она, вся вспыхнув и засверкав на него глазами.

Гамен как-то глупо ухмыльнулся и вышел, подобно мокрой курице -- положение наиболее свойственное ему в таких обстоятельствах.

Ex-красавица в злобном изнеможении бросилась в кресло, досадливо запустив в пряди волос свои трепещущие, тонкие пальцы, и надолго осталась в таком положении.

Она страдала. Перед нею рисовался весь ужас грядущей нищеты и тех оживленных толков, какие пойдут повсюду рядом с разорением, ужас того равнодушного и фальшивого, но тем не менее оскорбительного участия к их положению, того позора, тяжкого для самолюбия, который будет отселе сопровождать их разорившееся и падшее величие. Это было чересчур уж жестоко для избалованной судьбою женщины. И что хуже всего -- она очень хорошо понимала, что шансы на успех личных переговоров с Морденкой имеют только фиктивное или, по крайней мере, слишком шаткое значение, что в действительности эти шансы пока еще -- нуль. И все-таки за них, и только за них, можно было теперь ухватиться. Этим фиктивным шансам нужно пожертвовать аристократической гордостью, достоинством, человеческим самолюбием, принять унижение,-горький стыд -- и все-такии княгиня решалась на все эти жертвы, ибо не по ее силам приходилась иная, простейшая жертва: отказавшись навек от всего прошлого, вступить в трудную колею безвестной, темной, скудной достатками жизни.

Княгрня решила во что бы то ни стало уломать своего мужа на свидание с Морденкой, и поэтому рано утром послала за Хлебонасущенским.

Многих усилий и доводоя нужно было Полиевкту и Татьяне Львовне, чтобы уломать несговорчивого гамена. Целое утро убили они попустому -- гамен не поддавался, да и в самом деле, каково было ему ехать к Морденке! Сколько самых щекотливых, тонких и болезненных струн должен он был заставить замолчать в своем сердце, а они, емжду тем, как нарочно, не умолкают, а звучат все больше и сильнее, так что ничем не заглушишь их.

Начало Морденкиной мести, неведомое ему самому, наступило для Шадурских именно с той самой минуты, когда княгиня Татьяна Львовна решила необходимость личного с ним свидания, в жертву коему долженствовал принести себя расслабленный гамен.

Долго с ним не могли ничего поделать: княгиня принимала то решительный и требовательный, то нежный, дружеский тон; Полиевкт пускал в ход свои более или менее убедительные аргументы; наконец послали за князем Владимиром, с тем, чтобы и он присоединил к ним свои просьбы и доводы. Князь Владимир порешил этот вопрос очень просто:

-- Ехать к Морденке? -- воскликнул он. -- Боже мой, да отчего же не ехать! Самолюбие? Э, полноте! Спрячьте в карман ваше самолюбие! Выньте его напоказ тогда, когда в карманах деньги будут, а теперь -- в карман! Позору боитесь? Так ведь гораздо больше позору будет, когда в тюрьму сядем: тогда все будут знать , а тут ваш позор один только Морденко увидит -- ну, и пускай его! Предпочтите маленнький большому!

Старому гамену как будто неп о сердцу пришлась мораль его единородного сына: он пораздумался над его доводами, а этой минутой ловко успел воспользоваться Хлебонасущенский. Последний в таких мрачных и живых красках изобразил близкое будущее княжеского семейства, что княгиня сочла нужным даже пролить несколько слез, а старого князя не на шутку передернуло. Князь же Владимир выразил ту мысль, что не спасти от позора и гибели свое имя и свое семейство есть дело нечестное. Хлебнасущенский и тут не упустил воспользоваться подходящей мыслью и с широковещательной убедительностью принялся развивать новый аргумент юной отрасли дома Шадурских. Он стал перебирать клавиши дрлга гражданского и семейного, изобразил всю великость самоотвержеенного подвига, когда отец семейства, ради спасения детей, родового наследия и родового герба, так сказать, подъемлет на рамена свои тяжкий труд, презирая личное свое самолюбие, но храня самолюбие высшее, самолюбие принципа и прочее, и прочее; засим пришел к ужасу и бездне тех толков, сплетен, пересудов, которые поднимутся в обществе вместе с падением, и долго ораторствовал на самую чувствительную для Шадурских тему рокового: что скажут?

Все эти убеждения, настояния, просьбы и доводы произвели наконец такого рода безобразный сумбур в злосчастной голове расслабленного гамена, что он потерял все нити своих мыслей, что называется, сбился спанталыку и -- усталый, измученный приставаниями, паче же всего устрашенный яркой картиной безвыходного будущего и безобразных толков обществаа, которые развил перед ним широковещательоый Полиевкт, -- махнул наконец рукой и дал свое согласие.

Но недешево, в самом деле, далось ему это согласие: он должен был многое принести ему в жертву.

Между тем с этими уламываниями прошел срок, назначенный вчера Хлебонасущенским, который опасался теперь, что Морденко не станет дожидаться. Надо было торопиться, и потому Полиевкт уже на дороге принялся основательно внушать князю, как и о чем надлежит просить старика. Но князь, уломанный однажды и уразумевший печальную суть грядущей развязки, сам теперь очень хорошо понимал, какого рода объяснение предстоит ему.

Княгиня во все время егш отсутствия пребывала в своей молельной и горячо молилась об успешном окончании дела.





XVII



"НЫНЕ ОТПУЩАЕШИ, ВЛАДЫКО!.."





-- Вам кого? Хозяина? -- осведомилась Христина, впустив в переднюю обоих приехавших. -- Как сказать-то об вас?

-- Шадурский, князь Шадурский, -- вразумительно передал ей Полиевкт Харлампиевич.

Чухонка неторопливо ушла в смежную комнату и доложила как было приказано.

-- Кто такой? -- поморщась и словно бы не расслышав сразу, переспросил Морденко, и нарочно таким голосом, чробы в прихожей могли его слышать.

Та повторила фамилию.

-- Шадурский? Пускай подождет там!.. Попроси подождать.

И Морденко неторопливо зашлепал туфлями по своей спальне. Это был первый эффект, которым он предполагал всретить своего врага -- и эффект удался как нельзя лучше. Князь слышал от слова до слова -- и побагровел: его переднрнуло от столь неожиданного приема; тем не менее стал снимать шубу, которую Хлебонасущенский помог ему повесить на гврздик, вслед за тем сам немедленно же удалился на лестницу.

Дмитрий Платонович вступил в комнату, служившую приемной. В нос его неприятно шибанул затхлый запах кладовой, наполненной гниющеы рухлядью, -- запах, неисходно царствовавший в берлоге старого скряги. Но впечатление вышло еще неприятнее, когда приехавший осмотрелся: пыль, паутина, убожество, бьющее на каждом шагу, закоптелые печь и стены с потолком, тусклые окна, подернувшиеся радужным налетом, поленя, сложенные у печи, попугай в углу и мертвый, безносый голубь -- все это показалось Шадурскому чем-то диким, почти ужасающим и наводящим тоскливое уныние. Он не знал, куда деться, куда обернуться и только изумленно перебегал глазами от одного предмета к другому. Ему уже становилось неловко: он все один, все ждет, а Морденко не выходит. Он был поражен, потому что ожидал не такой обстановки и не такой встречи.

А Морденко меж тем нарочно медлил выходить и копошился в своей спальне, чтобы подольше заставить подождать Шадурского.

"Что, ваше сиятельство? Просить приехали? Ну, так и постойте-ка там у меня просителем! -- злобно ухмылялся он. -- Когда-то вы меня по часвм заставляли ожидать, а теперь я вас... А теперь я вас!.. Так-то-с! Слава долготерпению твоему, слава!"

Наконец, вдосталь насладившись этим эффектом, Осип Захарович решил, что пора приступить ко второму апту своей комедии.

Шадурский прождал уже более десяти минут и начинал терять терпение, находясь в самом затруднительном положении, потому что решительно не знал, как ему быть теперь: ждать ли дольше, уйти ли отсюда или решиться на более настойчивый вызов к себе хозяина этой берлоги! -- как вдруг неторопливо, спокойно растворилась дверь и в ней вырисовалась сууровая фигура сухощавого старика.

Он шел прямо на Шадурского, тихо, спокоойно, склонив немного набок свою голову и неотводно вперив в него стеклянные глаза. Ни один мускул лица его не дрогнул -- это лицо отлилось в выражение совершенно холодного, сухого и несколько сурового спокойствия.

Дмитрий Платонович оторопел и немножко попятился.

-- Чем могу служить? -- спокойно произнес Морденко свою обычную фразу и обычным же глухим, безвыразительным голосом, остановясь в двух шагах от заклятого врага.

-- Я... я приехал по делу о взыскании, -- смешался Шадурский, чувствуя на себе магнетизацию этих неподвижно-стеклянных взоров.

-- Ну-с? -- тем же тоном понукнул Морденко.

-- Вы скупили все наши векселя и представили их...

-- Скупил и представил.

-- Но ведь это губит нас...

-- Губит, -- вполне согласился и даже подтвердил Осип Захарович.

-- Но, вспомните, вы же сами прежде говорили моему управляющему, что не желаете делать мне зла, что вы все это скупали с доброю для меня целью...

-- А вы этому верили?

-- Да, я этому верил.

-- Сожалею. Что же вам собственноо теперь-то угодно?

-- Я... приехал... просить вас...

-- Просить?! -- удивлленно перебил Морденко.

В комнате стояло два стула; но он ни сам не садился, ни гостю своему не предлагал. Объяснение шло друг перед другом стоя.

-- Итак, вы пожабовали "просить", -- продолжал Осип Захарович. -- А какого бы рода могла быть эта просьба, позвольте полюобпытствовать?

-- Просбьа... Для вас ведь не составит большого расчета повременить несколько времени со взысканием?

-- Ни малейшего-с. Это для меня все равно.

-- Ну, вот видите ли! А для нас это огромный расчет...

-- И это весьма вероятно.

-- Потому что в это время, если бы вы только приостановили иск, мы бы могли обернуться, мы бы заплатили вам.

-- Нет-с, вы мнп не заплатите, ваше си
Страница 49 из 159 Следующая страница