Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 5

ивя на барскую ногу, и нанимал совершенно особый дом, как нельзя лучше приноровленный для комфортабельной жизни одного только семейства, однако ни он, ни прочие сочлены задуманного предприятия не рискнули завести фабрику в своих квартирах, среди людного города, где на каждом шагу могут, совсем непредвиденно, подглядеть что-либо посторонние взоры Почтенные сочлены слишком дорожили своим спокойствием и своей репутацией, поэтому в проеккт банка темных бумажек непременным условием входил тот пункт, чтобы приуготовленные ассигнации отнюдь и никогда не пускать в обращение собственными руками, а вести это дело через надежных темных людишек, которые если и попадутся, то не беда. Одно только затрудняло компаньонов -- это именно выбор подходящего места. Граф Каллаш тщетно ездил по разным окрестностям, высматривал загородные дома и дачи, но все это оказывалсоь мало удобным: чужие глаза и здесь-таки были, могли, стало быть, видеть, что вот, мол, в известные дни и часы на такую-то дачу собираются какие-то люди, сидят там запершись, что-то делают, потом уезжают. Все это монло возбудить излишнее любопытство, всегда, как известно, подмывающее человека удовлетворить его более или менее положительным образом; а вслед за таким удовлетворением могут пойти бог весть какие сомнительные толки, особлмво же если в это самое время начнут чаще обыкновенного попадаться в обращении фальшивые кредитки. И вот все такие соображения поневоле заставляли компанию бесплодно проволачивать золотое время. Наконец графу Каллашу надоели эти тщетные искания и высматривания, так что он, уже сам по себе, не предваряя остальных сочленов, решился попытать счастия в ином направлении. Следствием такого намерения были его посещения трущоб Сенной площади. Энергически-решительный, самоуверенно-сильный и предприимчивый человек не задумался на риске статьь, как он есть, лицом к лицу с этим мало кому известным подпольным миром. Он решился на это тем более, что рано ли, поздно ли, компании необходимо пребстояло запасаться надежными людьми для размена и сбыта будущих фальливых бумажек. "Попригляжусь к этому народу, -- думал граф, намереваясь приводить в исполнение свою новую мысль, -- попытаю его, да и выберу одного или двух головорезов, которые не призадумались бы рискнуть на такое дело, да на которых бы положиться можно было, а таких молодцов, вероятно, только там и поискать-то, да авось, с этим народом и помещение скорее найдется, потому -- кому же, как не им и знать про такие. И после двухнедельных посещений различных притонов, в которых Каллаш умышленно делал все, чтобы только вызвать против себя грабительское нападение, искания его увенчались усеехом, уже достаточно известным читателю. Он расчел, что одного такого дошлого "барина" как Фомушка-блаженный, необходимо нужно приблизить к себе в известном отношении и напрямик открыться ему в настоящих своих намерениях и целях, сделав его таким образом одним из ближайших членов компании и как бы переходным звеном, связующим высших членов с низшими агентамп-исполнителями, которе должны были знать только его одного, тогда как все главные деятели оставались бы для них совершенно темною, мифическою загадкой. Таковы были планы графа Каллаша, и он вполне достиг осуществления их единственно лишь благодаря своей смелой решимости и наглой, самоуверенной откровенности, которою, в иных подходящих случаях, необыкновенно кстати и ловко умел пользоваться этот замечательный человек. Крутое обращение его с Фомушкой, спокойная передача ему бумажника во время ночного грабежа и наконец этот привоз его прямо-таки в собственную квартиру -- все это было делом расчета, который, в свой черед, был делом необыкновенно быстрого и, можно сказать, гениально сметливого соображения со стороны графа. Он знал, что весь эксцентризм подобных действий сразу, ошеломляющим и обаятельным образом повлияет на грубую и непосредственную натуру трущобного обитателя. И действительно: предшествовавшие загадочные появления в трущобах чудного гостя, еоо нрожиданный удар, без чувств поваливший Гречку, и потом ряд последовавших в эту ночь поступков показались Фомушкп чем-то больно уж чудным, блистательным и неслыханным, так что он сразу почувствовал величайшее уважение, сорах и какую-то рабскую почтительность к этому человеку, ибо ничто так не действует на человека непосредственного, как соединение силы физической с силою нравственною. "С этим барином не пропадешь, это не нашему брату чета! С таким дьяволом -- ух! как важно можно клей варить! Потому -- сила и смелость, да и разума, как видно, палата!" -- решил он, на рассвете шествуя от него восвояси, и с той же ночи подчинил свою волю влиянию и силе этого человека.





LXIII



ФОМУШКА-ПРОРОК,



ПО ОТКРОВЕНИЮ ХОДЯЩИЙ





В тот же день утром, сообразив все обстоятельства и не теряя времени, он отправился к Устинье Самсоновне.

-- А что, братец, не слышно ли, как скоро гонение будет? -- вопросила его промеж постороннего каляканья хлыстовская матушка.

-- Гонение? Како-тако гонение? -- откликнулся Фомка.

-- А от антихриста и ангелов его на верных слуг дому Израилева, -- пояснила Устинья Самсоновна, очень уж любившая книжно выражаться по писанию.

-- А что тебе в том гонении, матка?

-- Как, братец мой, что! Пострадать за веру правую хотелось бы, претерпеть желаю.

-- Желаешь?.. Ну, бог сподобит тебя со временем, коли есть на то хотение такое.

-- Да долго ждать, мой батюшка, а мне хорошо бы поскорей это прияти, потому -- человек я уже преклонный: может, бог не сегодня -- завтра по душу пошлет.

-- Можно и поскорей доставить, -- согласился блаженный, с видом человека, который знает и вполне уверен в том, что говорит.

-- Ой ли, мой батюшка?!. Да каким же способом это? -- воскликнула обрадованная фанатичка.

-- А уж я знаю способ... Дух через откровение свыше сообщил мне... -- с таинственной важностью понизил блаженный голос. Устинья Самсоновна ожидательно вперила в него взоры и приготовилась слушать.

Фомушка начал с обычною у него в таких случаях широковещательностью:_

-- рПеданием святых отец наших, верховного гостя Данилы Филипповича и единородного сына его, христа Иван Тимофеича, про всех верных братьев-богомолов от поколения Израилева ты знаешь, мать моя, что именно завещано?

-- Ну? -- тихо вымолвила старуха, пожирая его глазами и боясь пропустить без глубокого внимания хоть единое слово из Фомушкина откровения.

-- Тыем преданием завещано нам: живучи среди новых Вавилонов, сиречь городов нечестивых, кои бо суть токмо гнездилища мрашиные, боритися непрестанно противу силы антихристовой, "дондеже не победите", сказано.

И вслед за этим приступам он вынул из-за пазухи и показал ей полученную от Каллаша ассигнацию.

-- Зри сюда! Что убо есть сие?

-- Деньги, мой батюшка... -- робко произнесла недоумелая старуха.

-- Не деньги, а семя антихристово, -- авторитетно поправил ее Фомушка. -- Но зри еще. Чье изображение имеется на тыем семени?

-- Не ведаю, батюшка... Уж ты поведь-ко мне, голубчик, ты -- человек по откровению просвещенный.

-- На то и просвещен, чтобы поведать во тьме ходящим, -- с важностью и достоинством согласился Фомка. -- Тут бо есть положено изображение печати антихристовой -- уразумей сице, матка моя, коли имеши разумение!

-- Уразумела, батюшка, уразумела, касатик мой... Да только... как же это мы-то, верные, и вдруг... печатью и семенем пользуемся?

-- Руки свои оскверняем, потому, никак иначе невозможно, доколе в мире сем живем и доколе антихрист воцаряется. А нам надлежит всяку потраву и зло ему творити, дондеже не исчезнет. А ты знаешь ли, матка, чем дух-то святый повелел мне в откровении зло ему учинять? -- таинственно и даже отчасти грозно спросил ее Фомушка.

-- Неизвестна о том, наставниче, неизвестна... Человек я темный, -- сокрушаясь, помотала головой хлыстовка.

-- А вот чем! -- пристально уставился на нее блаженный. -- В этом семени и печати есть его главная сила, и коли эту самую силу сокрушить, то и враг исконный сокрушится и уйдет обратно в греческую землю, где первично и народился, по писанию. А как сокрушить эту силу вражию?

-- Неизвестна, батюшко, и о том неизвестна...

-- Я тебе открою сие, только внимай со тщанием. Есть у них закон такой грозный, что буде кто это самое семя и печати его подделывать станет, тот да будет биен много и нещадно, и в Палестины сибирские на каторгу ссылаем. Про это, чай, слыхала?

-- Слыхала, родненький, как не слыхать! Запрошлым летом еще одного за это самое, сказывали, быдто очинно жестоко на Конной стебали.

-- А почему стебали-то? Потому самому и стебали, что от подделки веры люди не имут в семя и печати его, а коли веры н имут, стало быть, и сила его сокрушается, а коли сила сокрушается, стало быть, и сам он яко воск от лица огня исчезнет с лица земли. Вот оно что, матка моя. Поэтому дух божий и найде на мя, окаянного и недостойного, и повеле: да ничем иныем, как токмо от единого семени побивать ныне антихриста!

Старуха, в мозгу которой глубоко засели и перемешались все предания и верования многоразличных толков, какие она перепытала, и улеглись у нее в какой-то фанатический сумбур, только головою своею благоговейно покачивала да с верою впивалась глазами в блаженного.

-- Стало быть, божьи люди победят, только зевать да времени упущать не надо нам, да пока до поры крепко язык за зубами придерживать! -- заключил он весьма многозначительно и с великим глубокомыслием.

-- А вот ты, матка, пострадпть за веру ангельское хотение возымела, -- неожиданно поддел он старуху, после минуты религиозно-раздумчивого молчания. -- Это опять же не кто иной, как токмо аз, многогрешный, могу предоставить тебе.

-- Ой, батюшка, да неужто же и вправду-ти можешь? -- встрепенулась Устинья Самсоновна.

-- Могу, потому, это все в нашей власти, -- с непоколебимой уверенностью прхвалился он.

-- Да ч
Страница 5 из 159 Следующая страница