Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 53

! -- проговорил он, подозрительно оглядывая молодого человека. -- А еще к нам в артель просится: "Работы хочу! Места какого!" Кто ж тебя с волчьим-то видом на место возьмет, аль в работу какую? Никак этого невозможно, потому -- сичас как на этот самый вид посмотрит, так сразу и видит, что ты есть подозрительный человек. Ишь ты ведь гусь какой! Из тюрьмы на поруки отпущен, а сам места ищет! И сичас кажинный хозяин опасаться тебя должен: почем я знаю, может, ты меня обворуешь аль еще чего хуже? Ну, и шабаш, значит; проваливай себе с богом! Нет, брат, -- прибавил он решительным тоном, возвращая Вересову его билет, -- с волчьим видом ни в какую работу тебя не возьмуи, окромя мазурничьей. Мазурить -- вот это смело можешь; а что все протчее -- ни-ни!

Грустно и понуро отошел от этой кучки Вересов. Он чувстврвал, что в словах кавалера заключалась горькая правда, что и точно никто, из простой предосторожности, не решится взять к себе на место человека, отпущенного на время из тюрьмы по уголовному делу. Поди, доказывай ему, что ты невинен, что самый отпуск на поруки удостоверяет уже несколько в этом, что ты взят по ложному обвинению, по одним только подозрениям! "Все это так, -- уклончиво скажет каждый наниматель, -- да всеж е без этого было бы спокойнее как-то... а теперь все как будто сомнительно". И наниматель, по-своему, пожалуй, будет и прав: тюрьма плохая рекомендация человеку. Стало быть, в конце концов, что же остается, если ты не имел до тюрьмы прочной оседлости и хоть какой-нибудь, но все-таки прочной собственности и прочного занятия? -- Остаются только два исхода: либо великодушно умирай с голоду, либо, коли не желаешь смерти, то -- волей-неволей -- воруй для поддержки своего бренного существования. Это факт. И при том это факт, который весьма легко проверить и убедиться в его беспощадной сптаведливости. Загляните в тюрьму, скажите, чтобы вам указали на нескольких из арестантов, которые попадаются в эту тюрьму не в первый уже раз (а таких очень и очень много), а затем, узнав их имена и нумера дел, справьтесь в местах, где таковые производятся, и вы последовательно дойдете до первоначального дела каждого из этих подсудимых. Но это процедура слишком длинная. Возьмите путь кратчайгий: спросите у любого опытншго следователя, и -- как в первом, так и в последнем случае -- вы получите ответ такого рода:

"Человек честный, неиспорченный, сделал проступок или по случайному стечению обстоятельств подозревается в проступке, за который в том и другом случае ему отводится место в заключении, в тюрьме".

"В тюрьме, или вообще где бы то ни было в заключении, он сидит известное, по большей части довольно продолжительное время, в самом неразборчивом сбродном обществе воров, мошенников, негодяев, так или иначе (иногда самым косвенным и незаметным образом) влияющих на его нравственность".

"Почему бы то ни было (как это часто у нас случается) человек этот отпускается на поруки. Чаще всего он и сам ищет этого, потому что в тюрьме не сладко сидеть. При отпуске на поруки (а что такое наши причастные и притюремные поручители за три рубля -- читатель уже знает) ему выдается временное свидетельство, которое на специальном argot называется волчьим видом. Наименование весьма меткое, весьма характерное. -- Волчий! -- Да, действительно это волчий вид, и человек, его имеющий, по всей справедливости уподобляется волку. Его опасаются, его подозревают, ему нет места ни в одной честной артели, ему нет работы ни у одного хозяина, ни у одного нанимателя, плтому что он человек неизвестный: бог его знает, какой такой он человек , временный билет служит ему крайне сомнительной рекомендацией. И вот каждый начинает подозрительно озираться на него, как на хищного волка, и как хищного же волка его гонят от стада, гда нет ему места. А желудок меж тем предъявляет свои заонные требования -- вследствие такого обстоятельства человек от голоду еще того пуще уподобляется волку. Ну, волк, так волк! Что же ему остается?"

"Либо поврситься, утопиться, буде он человеком с твердым закалом честной нравственности".

"Либо поступить по-вочльи: украсть, похитить, зарезать ягненка своими волчьими зубами":

"Ergo:* или умри, не существуй, или делайся преступником".

______________

* Итак, следовательно (лат.).



"Чаще всего он делается последним и, как быть надо, опять попадает в тюрьму. И вот таким образом, попадая в нее впервые (иногда только случайно), честным, неиспорченным человеком, со всеми данными полезного для общества члена, он вторично попадает в нее уже сознательным преступником по нужде, по необходимости, а из этого вторичного заключения уже выходит совсем готовым, вполне сформированным кандидатом на Владимирскую дорогу, в сибирскую каторгу. Тюрьма выработала из него негодяя -- честный человек, полезный член общества погиб в нем навсегда и безвозвратно".

Этот неотразимый и несчетно повторяющийся факт составляет главную болячку наших заключений, нравственно умерщвляющих человека и служащих, по нашим большим промышленным городам, одним из средств, способствующих развитию пролетариата и прпступления.

Результаты оказываются слишком горестными, слишком наносящими ущерб обществу, для того чтобы можно было оставить их без самого горячего внимания и без радикальной помощи. Никакие паллиативы не помогут этому злу.





XXI



ОПЯТЬ НАД ПРОРУБЬЮ





Маша пробиралась по тротуару Сенной площади, позади торговых навесов. Тут уже начинал скучиваться праздничный люд-гулена. Отставной инвалид у дверей кабака продавал на грош и на копейку картузики нюхательного зеленчуку, приговаривая кмждый раз при этом с малороссийским оттенком: "Купыть, господа! Добра табака! Хранцузька, под названием "сам-пан-тре"!" А подле инвалида расселась на своем товаре баба-картофельница: вывезла она сюда детскую тележку, нагруженную двумя чугунками с вареным картофелем, и сидит на этих чугунах,_то и дело выкрикивая пронзительным голосишком: "Теплого товару, господа! Картошки вареныей, с под себя, с под себя, господа! Теплая!" А за нею, далее, в разноголосом говоре прибывающих кучек дребезжит козлом речитатив пирожника. Тут же несколько подпольных обитателей успели уже и иного род торг завести: продают они "с рук" -- один жилетку, другой штаны, третий сапожонки, и продают их "за сущую бездлицу, ради праздника, лишь бы только на выпивку хватило". Вот появилась своего рода ходячая рулетка, известная под именем фортунпи, а далее составился стоячий кружок, с целью переметнуться в орлянку. И все эти праздничные гулены стоят тут, в некотором роде сиюаритствуя; глазеют себе на народ самым безучастным, равнодушным образом да галдят промеж себя свои разговоры. Но нельзя сказать, чтобы между этими группами особенно кидались в лгаза яркие цвета праздничных нарядов, главный колорит их составляет все-таки пестрящая серота лхмотьев и грязь убожества, потому что сюда, на эту закрытую торговыми навесами площадку, повысыпал по преимуществу беспардонный люд Вяземской лавры да Деробертьевского дома -- высыпал справить, как ни на есть, утро своего праздника, перед Полторацким кабаком, то есть постоять, поглазеть, погалдеть да выпить малую тобику на поледний грош -- "чтобы попусту в кармане не залеживался".

Маша прохоодила по тротуару мимо этих групп, и вдруг глаза ее случайно упали на вывеску, прибитую над спуском в подвальный этаж, где она прочла слтва "Съесная лавка". Это был один из перекусочных подвалов, с которым мы уже знакомили однажды читателя.

"Тут верно дешево, -- подумала Маша, вспомнив при этом о последнем оставшемся у нее пятаке. -- Когда захочется поесть, надо будет сюда зайти. Только... что-то будет завтра, если сегодня все зараз проешь?"

Но это завтра в данную минуту почему-то не представилось ей поражающе всем своим ужасом. Маша, сама себе не давая верноо отчета, казалось, как будто чего-то ждала, на что-то надеялась, думала в чем-то найти исход. Но это именно было одно лишь что-то, какая-то смутная, беспричинная и безразличная надежда, которая мгновеньями может закрадываться в человека, в то время как он успел кое-как обогреться и насытиться. Эта надежда в подобных случаях есть следствие чисто физиологическрх причин: организм успел удовлетворить своим законным жизненным требованиям -- человеку и кажется мир не в столь мрачном свете, хочется думать, будто еще можно жить. Но если бы Маша захотела строго задать себе вопрос: какое именно это что-то, от которого она ждет исхода, -- бог весть, может быть, она в последней степени отчаяния тут же решилась бы размозжить себе голову о первый попавшийся камень.

Но... жизнь или судьба подсовывает человку такие задаваемые им самому себе вопросы не тогда, коода он сколько-нибудь сыт и обогрет, а именно в те роковые минуты, когда он голоден и безысходен.

Нечего пересказывать во всей подробности, как провела Маша второй день своего скитальчества. Греться она заходила в пассаж, отдыхать от ходьбы -- в католическую церковь, где можно сесть спокойно на любую из скамеек, стоящих двумя длинными рядами.

Часов около восьми вечера она почувствовала голод, ощупала свой пятак и вспомнила про перекусочный подвал, замеченный ею на Сенной площади.

Молодая девушка туда и отправилась.

-- Барышня!.. Вы куда это изволите?.. Может, нам по пути... Позвольте проводить! -- снаскоку окликнул ее на Невском какой-то франт, приказчичьей наружности, подлетая к ней сбоку и весь изогнувшись ходячим фертом.

Первым движением девушки был испуг. Она вздрогнула от такой неожиданности.

-- Что же вы молчите-с? Али языка своего лишимшись? Позвольте-с к вам с нашим почтением! -- продолжал между тем ходячий ферт.

"Вот он -- путь! -- мгновенно мелькнуло в голове Маши. -- И легко, и выгодно... Легко?.. Нет! Боже меня избави!"

И она с ужасом быстпо метнулась в сторону от обязательного франта.



* * *





Из незатворенной двери перекусочного подвала валил на ули
Страница 53 из 159 Следующая страница