Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 63

тебе скажу, -- начала она ему вкрадчивым голосом. -- Хочешь добыть деньгу?

Капельник вместо ответа только крякнул с ужимкой да языком прищелкнул.

-- В той комнате, кажись, море разливанное? -- продолжала женщина. -- Кто это там так шибко?

-- Летучий, Лука... Нонешний слам юрдонит*.

______________

* Добычу прогуливает (жарг.).



-- Стало быть, при деньгах?

-- В больших деньгах!.. Сотельную бумажку сам сейчас видел.

-- Ну, если его потешить теперь, так он расщедрится! -- с живостью и надеждой подхватила Чуха. -- А мы с тобой поделимся. Хочешь, что ли?

-- Да ничего не выканючишь -- надругательство разве какое, а больше ничего! -- с унылым вздохом возразил Степинька.

-- Уж там мое дело! -- удостоверила его старуха. -- Уж там я знаю как!.. А ты теперь подойди только к нему да попртси хорошенько, чтобы позволил для себя поплясать. .. Скажи ему: Чуха, мол, вместе со мною желает.

-- Ладно, я пойду... Для чего не пойти?! -- согласился капельник и направился в большую залу, где дым и чад стоял коромыслом и теснилось видимо-невидимо всякого народу.

Там, на самом видном месте, окруженный достойной компанией своих приспешников, восседал и безобразничал во вся тяжкие Лука Лукич Летучий, тот знаменитый и уже несколько известный читателю герой, который в отдельном нумере "Утешительной", с полтора месяца назад, собственноручно задушил дворника Селифана Ковалева. Нынче Летучий угарно прокучивал выгодный слам с большого воровского дела, направо и налево без толку соря своими деньгами.

Какое-то внутреннее чувство больно укорило было Чуху за ее решимость прибегнуть к добыче нечистых денег от такого человека, но... деваться больше было некуда, жаль бросить Машу, жаль оставить ее без ночлега, без приюта, когда она -- того и гляди -- опять, пожалуй, вздумает с отчаяния иддти на Фонтанку. Старуха не могла сама себе дать отчета, как и почему, но только сердцем своим чуяла, будто что-то инстинктивно и тепло привязывает ее к спасенной ею девушке, и для нее-то она решилась на последнее средство.

"Э! Что тут думать! -- с твердой решимостью помыслила она. -- Ведь не впервой кувыркаться из-за куска хлеба".

И через минуту, по мановению Летучего, перед его столом расчистился кружок, тесно обрамленный досужими зрителями. Скромрая кадриль была прервана, потому что Лука потребовал к себе музыкантов, а еще через минуту говор толпы покрывался уже гнусавым тенорком Ивана Родивоныча, которому, по обыкновению, вторил пьяненький басок Мосея Маркыча, под аккомпанемент звенящих ложек и торбана.



Как у нас Чуха-красотка -

По всему телу чесотка -

Очень хороша

Ах! Очень хороша!



раздавалось по зале отвратительное пение, которое подхватывали иные голоса из хохочущей толпы, и безобразная Чуха, ставши в позитуру против безобразного Степиньки и высоко подняв юбку затрепанного кисейного платьишка, лихо отхватывала трепака. Эти два внешние безобразия, соединенные в откровенно цинической пляске, во вкусе Луки Летучего, являли собой донельзя отвратительную картину. И хорошо, что не видела ее Маша, которая осталась в ожидании скрывшейся Чухи на прежнем месте и боялась удалиться с него, потому что, в отсутствие ее, испытывала крайнее беспокойство и смущение.



Чух!.. Чух!.. Чух!..

Ни молодок, ни старух!



размахивая руками и валяя то кувырком, то вприсядку, мычал расходившийся Степинька, тогда как многие из зрителей громко отбивали в ладоши такт, а сам Лука, схватившись за животики, надрывался от неудержимого смеху и дико взвизгивал по временам:

-- Ух-ти!.. Жарь его!.. Валяй!.. Поддавай пару!.. Лихо!..

И через несколько мгновений все это смешалось в такой безобразный лай, гам, и свист, и топанье, и хохот, что стены дрожали и за люедй становилось страшно. После прерванной скромной кадрили весь этот безобразный трепак и все эти неистовые вопли скучившихся зрителей поистине являлись живой сценой из шабаша на Лысой горе, переполненной всякой адской сволочью.

Трепак с каждым мгновением разгорался все живей и быстрей; Мосей Маркыч все более и более учащал такт, до того, что струны его торбана звенели уж без всякого толку. Тут, откуда ни возьмись, на помощь к нему явилась какая-то посторонняя гармоника, визжавшая не в тон, и танец длился до тех пор, пока запыхавшаяся плясунья, выбившись из сил, не повалилась на пол. Последнее обстоятельство наиболее всего развеселило зрителей, но в душе Чухи было мрачно: она думала: "Что, если все это было понапрасну, что, если Лука не даст ни гроша!" Но Лука Летучий запустил уже руку в карман и, выгребав оттуда горсть мелкой монеты да две-три скомканные ассигнации, швырнул их на пол перед собой. В тот же миг перендие из кучи зрителей жадно кинулись ловить деньги, предназначавшиес ятанцорам, и, действительно, захватили большую часть. Поднялась свалка и драка, но Чуха успела-таки проворно схватить середряный двугривенный и юрко улизнула из схватки, которая теперь чуть ли не более пляски потешала Луку Летучегго.

-- Лука Лукич -- моей матери сын -- нониче гуляет! Знай, мол, нас народ до самых трухмальных ворот! -- кричал он, вскатабкавшись на стол и кидая оттуда новую горсть в самую середину свалки. -- Потому, мы нониче и в Италии, и далее, и в аПриже, и ближе бывали!

-- Пойдем теперь отсюда... спать пойдем, -- едва переводя дух сказала Чуха, вернувшись к Маше, которая все это время, слыша визг и гвалт, наполнявший большую залу, не смела подняться с места и только все пуще робела, тщетно отыскивая глазами свою старуху.





XXVI



МАЛИННИКСКИЙ САМОСУД





-- Гей, ребята!.. Мсзурик!.. Мазурика поймали! мазурика! Держи его, держи-и! -- раздались вдруг в эту самую минуту несколько громких голосов в большой зале, и в комнату вбежал растерянный и бледный с перепугу молодой человек, за которым гнался малинникский хлебный маркитант и несколько личностей, ошалелых от пьяного разгула.

Маша глянула на вбежавшего и сразу узнала его.

То был Вересов.

Но из этой комнаты ему уже больше некуда было бежать; тут же его и схватили.

-- Ах ты, мазурик! -- вопил маркитант, хватив одной рукой за ворот Вересова и в то же время не выпуская из другой свою булочную корзину. -- Ах, ты, воришка!.. Гляди-кось, почтенные, булку у меня стянул!.. Я только что отвернулся, а он и стянул! Ах ты...

И полился целый мунтый поток бранных восклицаний и бесконечные повторения о булке.

У Вересова, действительно, из-за пазухи торчала краюшка белого хлеба, которую он прикрывал рукой, не то бы в намерении припрятать, не то готовясь защищать ее, буде отнимать начнут. Сам же вконец потерялся и бессмысленно глядел на всех беглым, испуганным взором.

-- Мазурика, мазурика поймали! -- пошел быстрый говор по всей малинникской толпе, которая с этим известием по большей части хлынула в желтую комнату, где маркитант со своими охочими пррспешниками, вопя о булке, держал Вересова, который, впрочем, и не думал вырываться от них.

Маша решилась ждать, чем это кончится: она чуяла, что ему грозит что-то нехорошее.

-- Надо его выручить... Надо его выручить! -- быстро шепнула она Чухе и, схватив ее под руку, старалась протискаться поближе к Вересову; но сделать это было несколько мудрено за плотно скучившейся и все более прибывавшей толпой. Однако же девушка не теряла надежды и решительно, хотя и понемногу, грудью и плечом подавалась вперед.

-- Мсзурика поймали?.. Где он? Где? Значит, эфтот соколик? Покажите вы мне его! -- говорил Лука Летучий с развалистой и гордо-самодовольной важностью, входя вслед за другими.

-- Здесь, батюшка Лука Лукич!.. Здеся-тки! Вот он! -- вопил маркитант. -- Обокрал меня!.. Теперича -- штука ли! -- кажиная булка ведь не даром достается, кажинная трешку, значит, стоит, а он, подлец, накось тебе!.. А?.. Ах ты..

-- Ашмалаш ему, ашмалаш!* Обыскать его, коли он мазурк! Надо во всем пункту эту самую соблюсти, чтобы, значит, было оно по закону... Без закону ни-ни! -- авторитетно подал свой голос Летувий.

______________

* Ощупка (жарг.).



И едва успел он подать свой голос, как уже два человека из его же шайки с необыкновенной ловкостью и сноровкой принялись шарить по карманам Вересова и ощупывать всего, с головы до ног. Прежде всего была торжественно вынута из-за пазухи его трехкопнечная булка.

-- Ге-ге-е! Вот оно что! -- смеховным ревом пронеслгсь по толпе.

Затем один из обыскивавших вынул из крмана старый, потертый и замасленный бумажник.

-- Эй, вы! Публика почтенная! Чей лопатошник? Не признает ли кто? Может, тоже стыренное, -- воскликнул нашедший, высоко во всевидение подняв над головой бумажник.

-- Ахти! да никак, брат, мой! Ну, так и есть: у меня полтырил! -- вмешался, пробравшись сквозь толпу, какой-то человеченко, с виду прямой жорж и, пошарив для пущего удостоверения в карманах и за голенищем, принялся разглядывать находку.

-- Мой, мой! Вот и наши ребята сичас признают, что мой, -- говорил он, развертывая бумажник, и вдруг скорчил притворно испуганную рожу.

-- Батюшки! голубчики!.. Отцы родные! -- жалобно возопил человеченко, отчаянно хлопнув об полы руками. -- Ведь у меня там двадцать рублев денег было, а теперь -- ни хера! Все выкрал подлец! Расплатиться за буфетом трперича, как есть -- ну, нечем да и только! Благодетели! Как же это!.. За что же это?.. Господи! Батюшка! Микоба Чудотворец! Святители вы мот! Караул!.. Кара-у-ул!!.

-- Не горлопань! -- сурово осадил его Летучий, легонько давнув за плечо, отчего человеченку вдруг болезненно скорчило. Тем не менее он не преминул воспользоваться удобною минутою, чтобы под шумок опустить в свой карман вещь, вовсе ему не принадлежавшую.

Вересов, действительно, украл и бумажник, и булку. Прошатавшись весь день без приюта, ища какой ни на есть рабботишки и нигде не находя
Страница 63 из 159 Следующая страница