Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 68

у, что ж делать! Каюсь! Слаб и греховен... Сердца своего сдержать не умел... И по гроб жизни не сумею, не могу я этого... Ты, голубчик, моежт, и не понимаешь, а оно так. Ну, вот, видишь ли, остается после меня много всякого добра... всякого -- и денег, и вещей... Все тебе оставляю, никому кроме тебя; только... только есть у меня векселя одни -- они уже представлены ко взысканию, на сто двадцать пять тысяч серебром... Эти векселя на имя князей Шадурских... Слышишь ли -- Шадурских! Это враги мои, заклятые враги и в сей и в будущей жизни... Они и твои враги... Они нам много-много, Ваня, зла понаделали... Я не могу простить им; не прощай и ты! Это тебе мой последний отцовский завет!.. Помни!.. И боже тебя избави простить им! Прокляну!.. В гробу прокляну!.. Кости мои перевернуся! Слышишь ли?

И, говоря это, воодушевившийся и дрожащий старик строго стучал своим пальцем об ручку кресла, и резко сухой, костистый звук его пальца каким-то беспощадным, гробовым молотком отдавался в душше Вересова, который внимательно и кручинно выслушивал теперь его прерывающиеся речи, в тяжелом волнении потупив голову.

-- Боже тебя избави прекратить мой иск! -- тем же строгим, внушительным тоном продолжал Морденко. -- Ты доведешь дело до конца!.. Коли в тюрьму сядут -- не выпускай! Не сжалься, гляди! Они постараются обойти да оплести тебя, а ты -- простая душа -- пожалуй, и поддашься. Боже тебя сохрани от этого! Боже сохрани! Плтаи за них до конца кормовые деньги, сгнои их в тюрьме, а не выпускай!.. Я тебе с тем только и все добро мое оставляю... Только с этим условием... Слышишь?..

-- Что ж они вам сделали? -- тихо и несмело спросил Вересов под гнетом своего тяжелого волнения, которое еще значительно усилили последние речи Морденки.

-- Что сделали?! -- сверкнул глазами Осип Захарович и, поднявшись с кресла, выпрямился во весь рост. -- Что сделали?! Зверя из человека сделали! Чести нас лишили, всего лишили! Вся жизнь из-за них прахом пошла!.. Из-за них что я одних проклятий да слез людских на свою голову принял! Из-за них я грешником великим перед богом стал, кровопийцей человеческим! Из-за них! Все из-за них!.. Ненавидь же и ты их, все равно как я вот ненавижу... Верно, уж хорошо нам от них пришлось, коли и перед смертью не прощаю! Ты думаешь, я и всю жизнь такой вот был?.. -- продолжал он. -- Нет, Ваня, я добрый был... я, может, хорошим человеком был бы, кабы не они... Млоод был тоже когда-то... Надежды свои были, мевтанья разные... Поалгал тоже честным порядком жизнь свою устроить, а они всего этого лишили меня, зверя сделали, Авеля в Каина переродили. Вот они что!.. Так им и просиить все это?.. Так и простить?!. Нет, боже тебя избави! Боже избави!

Ослабевший старик почти повалился на кресло и через несколько времени с усилием протянул к Вересову руку, слабо, но решительно спросив его:

-- Обещаешь ли ты мне?

Вересов сидел в глубоком раздумье, не подымая головы. Он видел, что старику слишком больно и тяжело говорить об этом предмете, для того чтобы заставлять его входить в новые подробности, и в то же время чувствовал, что если уж в душе человека, даже и в предсмертные минуты, возможно присутствие подобной ненависти, то, верно, уж эта ненависть глубоко небеспричинна и имееет самые законные права на свое существование. Слова старика почти ничего не пояснили ему в этой ненависти и в ее истории, но он живо чуял в них самую глубокую искренность и сознавал, что если так кроваво был оскорблен его отец, заклинавший его об отмщении, то вправе ли был сын отвергнуть его последний завет, его предсмертную просьбу?

Морденко, между тем, в ожидании ответа с тревожной тоской заметался на кресла. В уме его родилась ужасная мысль: что, если сын не даст ему требуемого обещанья?! -- В эту минуту он готов был снова возненавидеть его всеми силами своей души -- возненавидеть это "барское отродье".

-- Иван!.. Не томи меня!.. Отвечай скорее: да или нет? -- строго и тоакливо продолжал он, не отымая выжидательно протянутой руки. -- Ох, да дай же ты мне хоть умереть спокойно!

Вересов решительно поднял голову, твердо промолвил: "да!" и крепко пожал отцовскую руку.

-- Поклянися мне, -- быстро заговорил старик. -- Образ сними со стены!.. Или нет!.. Постой... вот крест мой -- поцелуй его -- тогда поверю... тогда успокоюсь я.

И он трепетной рукой вынул из-за пазухи нательный крестик и в самом томительном ожидании, трижды перекрестясь, поднес его к губам Вересова.

Этот наклонился и благоговейно поцеловал отцовскую святыню.

Морденко крепко прижал к груди своего сына, на лоб которого горячо капнули две его крупные слезы и, долгим поцелуем прильнув к этому лбу, проговорил наконец с радостным и облегченным вздохом:

-- Спасибо, Ваня!.. милый!.. Теперь я умру спокойно... Господи, благослови тебя!





XXX



СМЕРТЬ МОРДЕНКИ





В тот же день вечером пришли: следственный пристав, священник и майор Спица -- Петр Кузьмич, тот самый, который брал к себе на воспитание сбродных детей, отдавая их напрокат нищей братии и у которого, между прочим, во время оно воспитывался и Иван Вересов. За священником, который был духовником Морденки, и за Спицей, которого Морденко считал единственным своим добрым знакомым, посылал он сегодня свою Христину. При этих свидетелях было составлено, подписано и скреплено свидетельским рукоприкладством двховное завещание Морденки

Вересову все это казалось какою-то болезненной грезой, бредом или сонным кошмаром. Какие быстрые, какие резкие епреходы! То он -- нелюбимый, отверженный сын, обвиняемый в преступлнии тюремный арестант, бездомник голодный, вор от голоду; то вдруг льется на него щедрый поток отцовской ласки, той ласки, котьрой столь доого алкала его сиротствовавшая душа, но о которой он и мечтать-то не осмеливался, а теперь она есь, и вся безраздельно принадлежит ему. Вчера еще нищий, вчера еще и голод, и холод, сегодня в тепле и в холе, и накануне получения огромного богатства. Вчера -- эта страшная ночь в пустой барке, рядом со щенною сукой, и эта ужасная ночь в Малиннике; сегодня странная клятва, вынужденная умираюдим отцом. Отвержение и ласка, нпнависть и любовь, бесприютное нищенство и огромгое богатство -- и все это так странно, так быстро и неожиданно смененное одно другим, смененное в ту самую минуту, когда он, как благодатного и единственного спасения, искал для себя тюрьмы, -- все это могло показаться ему каким-то невероятным фантастическим сном. Но не было в душе его места скрытной радости, затаенному ликованью; Вересов, напротив того, был только грустно спокоен.

"Богатство, -- думал он, -- богатство... На что мне оно?.. Что же я стану делать с ним -- один-одинехонек на свете... Один, совсем один!.. Отец умирает... Мать -- где она, эта мать? Кто она? Никогда ни единого слова про нее не сказано!.. ни брата, ни сестры, ни близкого родного человека, кроме отца, да и тот умирает!.. И тот на минуту лишь был мне отцом... любить некого!.. Кого мне любирь!.."

Но в душе его смутно мелькнул при этом чистый образ девушки, которая молилась и плакала... так горько и горячо молилась и плакала в большом и сумрачном храме, опустив на колени свои бледные, тонкие руки; образ девушки, с отвращением, но так великодушно давшей свой чистый, святой поцелуй этому грязному и пьяному вору -- среди безобразной малинникской оргии.

И сердце молодого человека тихо заныло и сжалось кручинным, но сладостным трепетом.

"Кто она, и где-то она теперь? -- думалось Вересову, меж тем как в воображении смутно проносился этот образ. Неужели же так мы и затерялись друг для друга навеки? Неужели нам не суждено еще встретиться?.. Бедная! Что-то с нею делается?.. Сама, сама гибнет, а меня два раза спасла... два раза... Не будь ее, не было бы и меня теперь, или, может быть, был бы вор, убийца, преступник... Нет, я не дам ей погибнуть -- я отыщу, я найду ее!.. Теперь за мной очередь спасти ее... А как знать: может быть, и для меня еще будет когда-нибудь тихое, хорошее счастье".

Все эти контрасты и думы вставали в голове молодого человека, когда он печально и чутко пооводил бессонную ночь над изголовьнм старика Морденки.

А старику Морденке стало очень и очень уж плохо. Этот железный и энергический характер выдержал себя до конца. Как ни донимали его слабость и болезнь, однако он все ж таки собирал всю волю, все усилия, чтобы бодриться и перемогать себя до той минуты, в которую покончил все свои расчееты и распоряжения. Теперь уже он знал, что сын при нем, что последние мгнования его жизни не будут черство и холодно одиноки, что закроет ему глаза все ж таки родная рука; теперь он знал, что самая заветная мысль и желание его обеспечены: с сына взята клятва, завещание написано и оформлено, духовник исповедал и причастил его, былые прегрешения искуплены этой последней испоаедью и теми вкладами на монастыри, и даяниями на сирых и вдовиц, ради вечного поминовения души раба божия Иосифа. Исполнено все, что повелевали исполнить совесть и неугомонная ненавить -- стало быть, можно умереть спокойно.

Он крепился до той самой минуты, пока сознание не сказало ему: "Ну, теперь уже все сделано!" И вместе с этим сознанием перемогавший себя организм ослабел уже окончательно. И тем силней, тем прогрессивнее шло теперь это общее расслабление и хворость, чем напряженнее и энергичнее быыли все предшествовавшие раздражения.

У старика открылась сильнейшая, бесопщадная нервная горячка.

Он впал в беспамятство и пластом лежал на своей постели, а воспаленную голову его безобразно и беспорядочно посещали разные видения, сменяясь одни другими, и больной широко раскрывал свои безжизненные глаза и бредил.

Вересов послал за доктором. Доктор явился, осмотрел больного и только пожал плечами, выражая этим полную бесполезность какой бы то ни было помощи. Медицине тут уже ничего не осатвалось делать: нервная горячка в изнуренном, дряхлом организме быстро развилась до крайних своих пределов. Эт
Страница 68 из 159 Следующая страница