Всеволод Владимирович КрестовскийПетербургские трущобы Книга о сытых и голодных Страница 7

ень тонкого и медленного яда, одного весьма богатого, но чересчур уже долговечного дядю, за что от единственного мота-наследника его получил полновесный гонорар -- ни более, ни менее, как пятьдесят тысяч лир, то есть двенадцать тысяч пятьсот рублей серебром на русские деньги. Вы -- человек порядочный, человек без предрассудков, и прииом же мой товарищ и компаньон по общему предприятию, поэтому я с вами и откровенен так -- благо уж нашла на меня такая откровенная минута.

-- Ну, а здесь, в Петербурге, вам еще не приходилось производить такие исследования? -- спросил его граф.

-- Пока еще нет, -- спокойно ответил доктор, -- но здесь удалось мне исследовать один новый, изобретенный собственно мною состав, который имеет свойство производить быструю и в высшей степени сладострастную экзальтацию. Я наблюдал его на одном из целомудреннейших и красивейших экземпляров двуногой породы, и результат ввшел бесподобный. Вы слыхали когда-нибудь о Бероевой? -- неожиданно сросил Катцель.

-- Мм... кое-что слышал... Это, кажется, та, что хотела убить молодого Шадурского? -- отнесся к нему Каллаш.

-- Она сасая, -- подтвердил доктор. -- И она-то была моим экземпляром.

Тот поглядел на него с изумлением.

-- Ничего мудреного нету, -- возразил Катцель, как бы в ответ на его мину. -- Я большой приятель с известной вам генеральшей фон Шпильце, и притом же ее постоянный домашний доктор: у нее почти нет от меня секретшв.

-- Но... послушайте! -- перебил его граф. -- Я вот чего не понимаю: с такой головой, с таким характером, с такими знаниями вы служите какой-нибудь фон Шпильце, исполняете ее заказы и тому подобное, тогда кае не вы, а она, по-настоящему, должна бы быть у вас что называется в услужении.

Доктор горько-иронически усмехнулся.

-- Это все должно бы быть так, и могло бы быть так! -- проговорил он, с глубоким вздохом. -- Да, могло бы быть, если б... если б мне прихватить где-нибудь немножко побольше характера относительно собственной своей особы... Знаете ли, мне сдается, что я вечно буду в зависимости от какой-нибудь Шпильце, наперекор здравой логике. Это порому опять-таки, что характера для самого себя не хватает. Вы знаете ли, что, например, делал я до сих пор со всеми денежными кушами, которые получал за границей? Тотчас же спускал в рулетку и оставался нищим... В последний раз, перед приездом в Россию, я помышляд уже о том, чтобы отптавить ad padres самого себя, как вдруг случай столкнул с Амалией Потаповной, она меня выручила -- ну, и... закабалила. Она мне дала первые средства жить, через свои заказы... Разбогатей я сегодня -- я сегодня же знать ее не захочу, я сам закабалю ее, а завтра спущу все до нитки -- и снова в зависимости от какого-нибудь подобного субъекта -- все равно, будет ли он в юбке или в панталонах... В конце концов выходит только то, что я их всех ненавижу и презираю, но более чем их -- клянусь вам! -- презираю и ненавижу самого себя.

Граф Каллаш, хотя и сам был из людей бывалых и мало чему удивляющихся, однако, не без некоторого содрогания после всех этих признаний поглядел на доктора Катцеля. "А ведь фигурка-то -- маленькая, мизерненькая, и такая невинная, безобидная", -- невольно пришло ему на ум в ту минуту, когда наш ученый, покончив свою исповедь, которою он нимало не рисовался и не бравурничал, взял и спокойно закурил графскую сигару.

"Таков-то наш обер-фабрикант", -- не без улыбки подумал в заключение граф Каллаш, внимательно созерцая фигурку доктора.





LXV



ФАБРИКА ТЕМНЫХ БУМАЖЕК





В сенях Устиньи Самсоновны находилась, от полу до потолка, сплошная перегородка, имевшая вид дощатой стены. Четыре доски этой перегородки задвигались за остальные четыре, по той же самой системе, как в иных магазинах стеклянные рамы у витрин. Отодвижные доски служили потайной дверью в темный тайничок, где собственно и крылась важнейшая суть хлыстовского приюта. Пол этого тайничка подымался на скрытых петля,х в виде люка, и открывал под собою деревянную лестницу, которая вела в подъизбище, где постоянно господствовала непроницаемая темнота. Однажды в сутки, Устинья Самсоновна зажигала восковую свечу и спускалась в это подполье. Там таилась хлыстовская молельня. Помещение было довольно просторное, земляной пол весьма плотно утрамбован; стены, служившие фундаментом самой избы, слозены из плитняка известкового и имели с лишком сажень вышины. По стенам стояли скамьи, а в переднем углу была прилажена большая полка, и на ней, между двумя канделябрами, помещались четыре намалеванные образа хлыстовской секты: посередине, в виде Саваофа, изображен был вышний гость Данило Филиппович, вправо от него -- стародубский богочеловек спаситель Иван Тимофеевич, а по левой стороне -- лик "богородицы", матери Ивана Тимофеевича -- Ирины Нестеровой. Этот последний образ представлял древнюю старуху, написанную в виде известного православного Знамения пресвятой богородицы. Далее виднелся еще один женский лик, называемый "богиней" или "дочерью бога".

Устинья Самсоновна зажигала канделябры, вздувала уголек в ручной медной кадильнице и начинала свое "моление": "Дай к нам господи, дай Исуса Христа!"

Это подъизбище было перегорожено на две половины: большую, где собственно и находилась молельня, и малую, представлявшую комнатпу сажени в две длиною и около сажени в ширину. В этой последней совершались "переоболоченья" братий, то есть переодеванья перед началом общих "радений", с которыми впоследствии познакомится читатель. Тут же, к одному боку была прилажена небольшаая железная печь, доставлявшая в зимнюю пору достаточное количество тепла на целое подъизбищп. И вот в этом-то малом отделении хлыстовской молельни в одно утро появилась, о-бок с железною печкой, еще одна, тоже железная, небольшая химическая печь, которую с помощью Фомки-блаженного приладили здесь Herr Катцель и граф Каллаш. Все необходимые материалы переправлялись сюда пьсредством Фомушки и самих членов, день за день, почти незаметно, в разную пору дня и ночи, и притом разными путями, и проносились порознь, то разобранные по составным своим частям, то упакованные в какой-нибудь ящик, дорожный саквояж и тому подобное. Эта переноска заняла более двух недель времени, и таким образом исподволь и мало-помалу все увеличивалось тут количество весьма разнообразных предметов, которые оббратили наконец подземную комнату в маленькую химическую лабораторию. Тут стал рабочий стол с химическими весами посредине, заставленный разными фарфоровыми ступками, пробирными трубочками, лампой Берцелиуса и тому подобными предметами; на полках поместились реторты да колбы и ящик с анилиновыми красками; другой угол заняли пресс, вальки для накатывания этих красок и литографские камни, а за ними -- изящная прочная шкатулка с секретом хранила в себе металлические плитки, с выгравированными из них изображениями русских кредитных билетов, начиная с трех и кончая сторублевым достоинством. От одной сткны до другой протянулись тонкие шнурочки, на которых должны были просушиваться приуготовленные бумажки, и посреди всех этих предметов, как некий маг и волшебник, предстоял доктор Катцель в серой блузе и красной феске, то вычисляя на грифельной доске эквиваленты, то с глубоким, сосредоточенным вниманием следя за реактивом кактго-нибудь состава; наблюдал осадки или растирпл в ступке необходимую ему краску. Доктор не решался сразу приступить к выделке ассигнаций -- он все выискивал и добивался таких результатов, которые устраняли бы всякое подозрение в фальши его произведений, и потому долгое время занимался одними только исследованиями красок и составов, стараясь в то же время довести бумагу до того вида и свойства, каким отличаются неподдельные русские кредитки. Часто даже по целым суткам и более он безвыходно оставался в своей лаборатории, упорно преследуя свою цель, забывал и сон и пищу, терял даже потребность в свежем воздухе, пока наконец в голову не начинал ударять страшный прилив крови, и организм изнемогал от столь долгого напряжения. Тогда Катцель переодевался в обычное платье и, послав предварительно либо Устинью Самсоновну, либо Паисия Логиныча оглядетьь местность -- нет ли там лишнего прохожего народу, -- выходил на свежи йвоздух и пробирался к своей городской квартире, стараясь избирать по возможности различняе пути для того, чтобы не примелькалась кому-нибудь его физиономия, что могло бы, пожалуй, случиться при путешествии постоянно одной и той же дорогой. Три-четыре дня отдыха придавали доктору новые силы, с запасом которых он снова спускался в свою подземную лабораторию. Остальные члены, то порознь, то вместе, посещали его раз в неделю и приносили с собою добрый запасец красного вина, которым обер-фабрикант в минуты усталости подкреплял свои силы.

Обитатели огородной избы благодаря Фомушке познакомились и даже сблизились настольк с членами будущего темного банка, насколько являлось это необходимостью при деле, которое производилось с их ведома и притом в их собственном доме. Устинья Самсоновна при встрече своих гостей каждый раз не переставала сердобольно обращаться к ним с вопросами: "Что же, батюшки-братцы, скоро ль гонение-то на нас будет? Поскорей бы хотелося!" -- Или осведомлялась, когда именно думают они семя артихристово рассеять по лицу земли. Старец Паисий в этих случаях больше все помалчивал, только улыбался им с великим благодушием да отвешивал поклон, исполненный большого достоинства.

Между тем одно время Фомушка совсем исчез куда-то и очень долго не показывался ни у графа Каллаша, ни в избе Устиньи Самсоновны. Обстоятельство это немало-таки озаботило графа, ибо Фомушка был для него весьма нужным подспорьем в затеянном деле, как изчестно уже читателю. И только впоследствии было узнано, что раб божий Фома обретается в тюремном замке, по подозрению в краже. Время этого отсутствия совпадало с его арестом. Каким образом мог приключиться с Фомушкой такой неладный фокус, граф Каллаш не мог себе в точности представить, потому что Фомушка, в ожидании будущи
Страница 7 из 159 Следующая страница