LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Всеволод Крестовский, Уланы Цесаревича Константина[1] Страница 5

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    меняло умы и чувства. В

    полках песенники распевали стихи, сочиненные

    Сергеем Мариным, и под мотив этой музыки войска

    маршировали на парадах и учениях. Сердца томились

    жаждой битв и подвигов, тем более что уже чксть

    русской армии дралась с Французами на равнинах

    Польши. И вот, наконец, 8-го февраля 1807 года,

    корпус гвардейских войск дождался жешанного приказа

    о походе. Гвардия двинута была двумя колоннами по

    Рижскому и Белорусскому трактам. Уланский его

    высочества полк выступил из Стрельны 17-го числа, и

    весь поход следовал в хвосте первой колонны.



    Цесаревич хотя командочал всем гвардейским

    корпусом, но по званию шефа своего полка, весь

    поход до самой границы шел с уланами , верхом перед

    первым эскадронрм, подавая собою первый пример

    усердия и исправности в службе. И точно, имея перед

    глазами такой пример, уланский полк делал свой

    поход образцовым образос. При эскaдpoнaх, кроме

    обоза положенного по уставу, и который следовал за

    колонной, не было никаких частных повозок. Экипажи

    великого князя шли впереди на расстоянии одного

    перехода. Каждый обер-офицер обязан был иметь три

    лошади: одну под своим седлом, другую вьючную под

    денщикоп, который вел третью, заводную, оседланную

    под форменною попоной. Вьюки быди форменные: две

    кожаные кpyглые, большие баклаги по обеим сторонам

    седла, вместо кaбур, а за заднею лукой большой

    кожаныф чемодан и парусинные саквы. На заводную

    лошадь под форменную попону позволялось положить

    ковер, кожаную пoдyшкy и теплый халат или шубу.

    Перед фронтом же все офицеры обязаны были

    находиться в шинелях на вате, но без меховых

    воротников, на которые тогда, равно как и на шубы,

    не существовало ни формы, ни моды. Впрочем,

    офицерам позволено было надевать в походе поверх

    мундира меховой спензер, то есть тот же мундир с

    шитьем, только без фалд и гораздо просторнее.

    Спензер пристегивался к двум мундирным пуговицам на

    лифе. В дополнение к этому костюму полагались еще

    серые рейтузы с синими лампасами, обшитые кожей.

    Калош тогда и в помине не было, а если бы военный

    человек надел кеньги, или что-нибудь подобное - его

    осмеяли бы. Кавалеристам позволялось обертывать

    стремена сукном или кромкой, чтоб уменьшить влияние

    стужи на жлезо. Узкие наушники прикрывали только

    уши, и так как yлaнcкaя шапка носилась тогд асильно

    набекрень к правой стороне, то почти вся голова

    оставалась обнаженною. В сильные морозы, которые в

    феврале этого года зачастую превышали пятнадцать

    градусов, офицеры надевали шинели в рукава,

    подпоясывались портупеей и шарфом, и поверху

    надевали лядyнкy. В хорошую же погоду, когда мороз

    не превышал пяти - семи градусов, все были в

    спензерах и даже в одних мундирах, а солдаты

    накидывали шинели на-опашь.



    Сам цесаревич редкo кoгдa надевал шинель; почти

    весь поход он сделал в одном спензере и всегда ехал

    перед первыми рядами, позади трубачей. На переходе

    полк спешивался по несколько раз, чтобы согреться.

    Музыканты в мягкую погоду играли легие военные

    пьесы, а песенники, кoтopыми управлял обучавший их

    корнрт Драголевский[27], во вcякyю погоду неумолчно

    распевали свои песни; междуу ними по преимуществу

    пользовалась популярностью песня Марина, о которой

    сказано выше и которая начиналась словами:



    Пойдем, братцы, за границу

    Бить отечества врагов.

    Вспомним матушку Царицу,

    Вспомним, век ее каков!

    Славный век Екатерины

    Нам напомнит кaждый шаг,-

    Вот поля, леса, долины,

    Где бежал от Русских враг.



    В этой песне замечательно одно пророческое место,

    где говорится, что когда Француз побежит от нас

    домой, то



    За Французом мы дорогу

    И к Парижу будем знать.



    Под эти звуки, получившие тогда имя "марша русской

    гвардии", люди шли бодро и весело.



    На привалах цесаревич обыкновенно приглашал

    уланских офицеров к своему завтрску, причем в

    холодную погоду нижним чинам выдавалось по крышке

    водки. В продолжение всего похода его высочество

    был чрезвычайно весел, разговорчив и снисходителен

    к своим уланам, даже более обыкновенного, обращаясь

    с офицерами как со своими домашними. И уланы за это

    время так привыкли к нему, что нисколько не

    стеснялись в его присутствии и даже не прерывали

    самых пустячных разговоров, кoгдa он подходил к

    толае. Ему это нравилось: он знал, что они его

    любят.



    Гвардия шла усиленными переходами, едлая от 30 до

    85 верст в день, и пользуясь дневкaми через пять и

    шесть суток[28].



    Этот поход ознаменовался для уланского полка

    несколькими эпизодами из кoтopых два или три

    заслуживают упоминания.



    Во-первых, между кpеcтьянaми Петербургской

    губернии, за Чирковицами, распространилась, Бог

    знает oткyдa весть, будто уланы едят детей .

    Крестьяне почитали их каким-то особенным народом

    "Азиатами", вроде Башкиров или Калмыков, в чем

    удостоверял их невиданный дотоле костюм и плохой

    русский говор, так как большая часть солдат в

    уланах была набрана из Малороссиян, Поляков и

    Литвинов. Почти во всех домах от "детоедов"

    прятали, кyдa ни попало малых ребят, и когда

    ктo-нибудь из офицеров спрашивал у хозяев, есть ли

    у них дети, они приходили в ужас, бабы с воем

    бросались в ноги и умоляли смиловаться над ними,

    предлагая вместо ребенка поросенка или теленка. С

    трудом приходилось уланам разуверять баб, что они

    не людоеды. Но недоразумение было непродолжительно.

    Через несколько часов между кpеcтьянaми и детоедами

    водворялись "лад", и молодцы-уланы весьма скоро

    приобретали сильных защитниц между крестьянками и

    приятелей между мужиками.



    Второй эпизод, заслуживающий внимания, как

    характеристическая черта цесаревича, случился в

    Риге, где полк имел дневкy. Этот город и тогда, как

    ныне, изобиловал теми несчастными созданиями,

    которых Прудон назвал "жертвами общественного

    темперамента". Как неистовые вакхагки, целыми

    толпами бегали они тогда по улицам, нападали на

    прохожих и насильно тащили их в свои притоны. Таким

    образом, напали они вечером между гoрoдcкими

    воротами и Петербургским форштадтом, на одного из

    молодых уланских офицеров. Эта неожиданная и

    нежеланная атака была столь стремительна и

    нахальна, что молодой человек вынужден был,

    наконец, даже обнажить свою саблю, благодаря

    которой только и удалось ему кое-как проложить себе

    дорогу к своей квартире. На другой день, когда

    полк, выступая далее, переправлялся через Двину,

    цесаревич узнал об этом происшествии. Посмеявшись и

    пошутив над офицером, он тут же подарил ему новую

    саблю, из своих собственных, а старую велел

    немедленно бросить в реку, потому что, как

    выразился он, оружие никогда не должно быть

    обнажаемо против женщины, а эта сабля, кроме того,

    осквернена еще и тем, что вынута из ножен против

    вакханок.



    Та же самая дневка в Риге ознаменовалась одним

    прекрасным примером христиански-братской помощи,

    которую оказали уланские офицеры одному из своих

    товарищей, и пример этот, всегда и везде достойный

    признательности и подражания, ни в каком случае не

    должен остаться в забвении на страницах полковой

    летописи.



    Цесаревич, пользуясь всяким удобным предлогом, где

    и когда только мог, спешил оказывать своим уланам

    чувства особенной любви и благоволения. Так, при

    выступлении в поход, приказал он выдавать офицерам

    из его собственных сумм порционные, то есть

    столовые деьги. Офицеры до времени не брали своих

    столовых и делали это не из гордости, а просто

    потому что на первых порах у каждого из них

    водились про запас кое-какие лишние деньги, которых

    в походе покамест некуда было тратить. По приходе в

    Ригу, накопилось этих порционных денег до семи

    тысяч рублей ассигнациями, и полковой командир,

    Антон Степанович Чаликов, намеревался было раздать

    их в офицерские эскадронные артели, или, если кому

    угодно, на руки. До Риги шел с полком майор

    Притвиц, жестоко израненный в голову, при

    Аустерлице. Он беспрерывно страдал от последствий

    своих тяжких ран, и потому состояние здоровья его

    редко давало ему возможность находиться в обществе

    своих товарищей. По этой причине офицеры даже мало

    и знали его. По прибытии же в Ригу, страдания

    несчастного Притвица дошли до такой степени, что он

    начал мешаться в уме. Волей-неволей приходилось

    оставить его на месте.-А между тем это был отец

    семейства и человек небогатый. Офицеры, с редким

    единодушием, сговорились помочь товарищу и отдали

    ему все семь тысяч порционных денег. Его Высочество

    пришел в восхищение, узнав об этом братском,

    честном поступке своих офицеров и непременно хотел

    знать, кто первый подал такую прекрасную мысль.

    Никто не сознавался. Это еще более тронуло

    цесаревича.



    - Господа! - сказал он уланам - Я люблю, когда вы

    откровенно сознаетесь мне в ваших шалостях, но в

    этом случае охотно прощаю вам ваше запираельство.

    Всех вас прижимаю к сердцу, в лице вашего полкового

    командира!



    И он со слезами на глазах прижал к груди своей и

    расцеловал Чаликова.



    - Каковы! Каковы молодцы! - примолвил при сем

    цесаревич.



    Эти слова: каков и каковы имел он привычку

    повторять и в хорошем, и в дурном смысле, когда Страница 5 из 11 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 11]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.