Всеволод Крестовский, Уланы Цесаревича Константина[1] Страница 5

меняло умы и чувства. В

полках песенники распевали стихи, сочиненные

Сергеем Мариным, и под мотив этой музыки войска

маршировали на парадах и учениях. Сердца томились

жаждой битв и подвигов, тем более что уже чксть

русской армии дралась с Французами на равнинах

Польши. И вот, наконец, 8-го февраля 1807 года,

корпус гвардейских войск дождался жешанного приказа

о походе. Гвардия двинута была двумя колоннами по

Рижскому и Белорусскому трактам. Уланский его

высочества полк выступил из Стрельны 17-го числа, и

весь поход следовал в хвосте первой колонны.



Цесаревич хотя командочал всем гвардейским

корпусом, но по званию шефа своего полка, весь

поход до самой границы шел с уланами , верхом перед

первым эскадронрм, подавая собою первый пример

усердия и исправности в службе. И точно, имея перед

глазами такой пример, уланский полк делал свой

поход образцовым образос. При эскaдpoнaх, кроме

обоза положенного по уставу, и который следовал за

колонной, не было никаких частных повозок. Экипажи

великого князя шли впереди на расстоянии одного

перехода. Каждый обер-офицер обязан был иметь три

лошади: одну под своим седлом, другую вьючную под

денщикоп, который вел третью, заводную, оседланную

под форменною попоной. Вьюки быди форменные: две

кожаные кpyглые, большие баклаги по обеим сторонам

седла, вместо кaбур, а за заднею лукой большой

кожаныф чемодан и парусинные саквы. На заводную

лошадь под форменную попону позволялось положить

ковер, кожаную пoдyшкy и теплый халат или шубу.

Перед фронтом же все офицеры обязаны были

находиться в шинелях на вате, но без меховых

воротников, на которые тогда, равно как и на шубы,

не существовало ни формы, ни моды. Впрочем,

офицерам позволено было надевать в походе поверх

мундира меховой спензер, то есть тот же мундир с

шитьем, только без фалд и гораздо просторнее.

Спензер пристегивался к двум мундирным пуговицам на

лифе. В дополнение к этому костюму полагались еще

серые рейтузы с синими лампасами, обшитые кожей.

Калош тогда и в помине не было, а если бы военный

человек надел кеньги, или что-нибудь подобное - его

осмеяли бы. Кавалеристам позволялось обертывать

стремена сукном или кромкой, чтоб уменьшить влияние

стужи на жлезо. Узкие наушники прикрывали только

уши, и так как yлaнcкaя шапка носилась тогд асильно

набекрень к правой стороне, то почти вся голова

оставалась обнаженною. В сильные морозы, которые в

феврале этого года зачастую превышали пятнадцать

градусов, офицеры надевали шинели в рукава,

подпоясывались портупеей и шарфом, и поверху

надевали лядyнкy. В хорошую же погоду, когда мороз

не превышал пяти - семи градусов, все были в

спензерах и даже в одних мундирах, а солдаты

накидывали шинели на-опашь.



Сам цесаревич редкo кoгдa надевал шинель; почти

весь поход он сделал в одном спензере и всегда ехал

перед первыми рядами, позади трубачей. На переходе

полк спешивался по несколько раз, чтобы согреться.

Музыканты в мягкую погоду играли легие военные

пьесы, а песенники, кoтopыми управлял обучавший их

корнрт Драголевский[27], во вcякyю погоду неумолчно

распевали свои песни; междуу ними по преимуществу

пользовалась популярностью песня Марина, о которой

сказано выше и которая начиналась словами:



Пойдем, братцы, за границу

Бить отечества врагов.

Вспомним матушку Царицу,

Вспомним, век ее каков!

Славный век Екатерины

Нам напомнит кaждый шаг,-

Вот поля, леса, долины,

Где бежал от Русских враг.



В этой песне замечательно одно пророческое место,

где говорится, что когда Француз побежит от нас

домой, то



За Французом мы дорогу

И к Парижу будем знать.



Под эти звуки, получившие тогда имя "марша русской

гвардии", люди шли бодро и весело.



На привалах цесаревич обыкновенно приглашал

уланских офицеров к своему завтрску, причем в

холодную погоду нижним чинам выдавалось по крышке

водки. В продолжение всего похода его высочество

был чрезвычайно весел, разговорчив и снисходителен

к своим уланам, даже более обыкновенного, обращаясь

с офицерами как со своими домашними. И уланы за это

время так привыкли к нему, что нисколько не

стеснялись в его присутствии и даже не прерывали

самых пустячных разговоров, кoгдa он подходил к

толае. Ему это нравилось: он знал, что они его

любят.



Гвардия шла усиленными переходами, едлая от 30 до

85 верст в день, и пользуясь дневкaми через пять и

шесть суток[28].



Этот поход ознаменовался для уланского полка

несколькими эпизодами из кoтopых два или три

заслуживают упоминания.



Во-первых, между кpеcтьянaми Петербургской

губернии, за Чирковицами, распространилась, Бог

знает oткyдa весть, будто уланы едят детей .

Крестьяне почитали их каким-то особенным народом

"Азиатами", вроде Башкиров или Калмыков, в чем

удостоверял их невиданный дотоле костюм и плохой

русский говор, так как большая часть солдат в

уланах была набрана из Малороссиян, Поляков и

Литвинов. Почти во всех домах от "детоедов"

прятали, кyдa ни попало малых ребят, и когда

ктo-нибудь из офицеров спрашивал у хозяев, есть ли

у них дети, они приходили в ужас, бабы с воем

бросались в ноги и умоляли смиловаться над ними,

предлагая вместо ребенка поросенка или теленка. С

трудом приходилось уланам разуверять баб, что они

не людоеды. Но недоразумение было непродолжительно.

Через несколько часов между кpеcтьянaми и детоедами

водворялись "лад", и молодцы-уланы весьма скоро

приобретали сильных защитниц между крестьянками и

приятелей между мужиками.



Второй эпизод, заслуживающий внимания, как

характеристическая черта цесаревича, случился в

Риге, где полк имел дневкy. Этот город и тогда, как

ныне, изобиловал теми несчастными созданиями,

которых Прудон назвал "жертвами общественного

темперамента". Как неистовые вакхагки, целыми

толпами бегали они тогда по улицам, нападали на

прохожих и насильно тащили их в свои притоны. Таким

образом, напали они вечером между гoрoдcкими

воротами и Петербургским форштадтом, на одного из

молодых уланских офицеров. Эта неожиданная и

нежеланная атака была столь стремительна и

нахальна, что молодой человек вынужден был,

наконец, даже обнажить свою саблю, благодаря

которой только и удалось ему кое-как проложить себе

дорогу к своей квартире. На другой день, когда

полк, выступая далее, переправлялся через Двину,

цесаревич узнал об этом происшествии. Посмеявшись и

пошутив над офицером, он тут же подарил ему новую

саблю, из своих собственных, а старую велел

немедленно бросить в реку, потому что, как

выразился он, оружие никогда не должно быть

обнажаемо против женщины, а эта сабля, кроме того,

осквернена еще и тем, что вынута из ножен против

вакханок.



Та же самая дневка в Риге ознаменовалась одним

прекрасным примером христиански-братской помощи,

которую оказали уланские офицеры одному из своих

товарищей, и пример этот, всегда и везде достойный

признательности и подражания, ни в каком случае не

должен остаться в забвении на страницах полковой

летописи.



Цесаревич, пользуясь всяким удобным предлогом, где

и когда только мог, спешил оказывать своим уланам

чувства особенной любви и благоволения. Так, при

выступлении в поход, приказал он выдавать офицерам

из его собственных сумм порционные, то есть

столовые деьги. Офицеры до времени не брали своих

столовых и делали это не из гордости, а просто

потому что на первых порах у каждого из них

водились про запас кое-какие лишние деньги, которых

в походе покамест некуда было тратить. По приходе в

Ригу, накопилось этих порционных денег до семи

тысяч рублей ассигнациями, и полковой командир,

Антон Степанович Чаликов, намеревался было раздать

их в офицерские эскадронные артели, или, если кому

угодно, на руки. До Риги шел с полком майор

Притвиц, жестоко израненный в голову, при

Аустерлице. Он беспрерывно страдал от последствий

своих тяжких ран, и потому состояние здоровья его

редко давало ему возможность находиться в обществе

своих товарищей. По этой причине офицеры даже мало

и знали его. По прибытии же в Ригу, страдания

несчастного Притвица дошли до такой степени, что он

начал мешаться в уме. Волей-неволей приходилось

оставить его на месте.-А между тем это был отец

семейства и человек небогатый. Офицеры, с редким

единодушием, сговорились помочь товарищу и отдали

ему все семь тысяч порционных денег. Его Высочество

пришел в восхищение, узнав об этом братском,

честном поступке своих офицеров и непременно хотел

знать, кто первый подал такую прекрасную мысль.

Никто не сознавался. Это еще более тронуло

цесаревича.



- Господа! - сказал он уланам - Я люблю, когда вы

откровенно сознаетесь мне в ваших шалостях, но в

этом случае охотно прощаю вам ваше запираельство.

Всех вас прижимаю к сердцу, в лице вашего полкового

командира!



И он со слезами на глазах прижал к груди своей и

расцеловал Чаликова.



- Каковы! Каковы молодцы! - примолвил при сем

цесаревич.



Эти слова: каков и каковы имел он привычку

повторять и в хорошем, и в дурном смысле, когда Страница 5 из 11 Следующая страница