Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 12

каким образом делать и прикладывать ей к голове холодные компрессы.

-- Дзякуймо, панчоку! -- с явным недоверием поблагодарил старик. - Але ж циперачки гля ей, дбаймо так, што вже ни чого не треба, бо яна усе едзино памрёць!.. От, дочка моя, так само ж, - продолжал хозяин, - усе у безпямяцю була, та й вмерла... позавчора вже й поховали на цментаржу... А ни чого не паробить!..

И он махнул рукой с тем покорным равнодушием, которое является плодо мгоря сильного, безысходного и притупляющего душу.

-- Андрей Васильич! - тихонько отнесся к вахмистру Свиридов. - Надо бы покормить чем ни есть рабенка-то!

-- Надо, - согласился Скляров, - да чем покормить?

-- А вот-с, ежели теперича милость ваша будет, што сваво чайку одолжите-с, так я бы сейчас сбегал... Да вот их благородие уже и кружечку опростали... Можно-с?

-- Ну, ладно, беги... ад гляди, в накладку налей, чтобы послаще было! - сказал ему вахмистр вдогонку.

Свиридов через пять минут принес полную кружку, осторожно и неуклюже держа ее обеими руками, *с опаской", чтобы не пролить.

-- Надо бы с ложечки, - заметил Андрей Васильич.

-- Никак нет-с, мы ей смастерим соску.

-- Да с чего же соску-то?

-- Ас булочки... Я свою булочку стравлю... Наквасим этта мякишу - и даже очинно прикрасно будет!

-- Ну, дело, малый!.. Это хорошо ! - похвалил Скляров, и два усатые добряка принялись мастерить месиво больному ребенку.

-- На, баушка! Сунь-ка маладенцу в ротик - пущай пососет! С эстого он, даст Бог, здоровей станет! - сказал Свиридов, по окончании стряпни подавая старухе сверченную из чистой тряпицы соску. - А этто вот тебе пущай напосле будет: тут вот еще полбулочки да полкружки чайку осталося, так оно, значит, и на завтоа вам хватит. Бери себе с Богом! Христос с тобою!

-- А сам жа-ж ты, саколику?.. - сердобольно отозвалась старуха, стесняясь несколько принять от солдата остаток его булки.

-- Да уж об нас-то, божья старушка, ты не печалуйся! Мы и камешек погрызем, так и то сыти будем - дело солдатское!.. А ты ничего! Ты бери, не сумлевайся!

-- Дзякуймо вам, дабрадзеи! - поклонились солдатам хозяева.

-- Не на чем, баушка, не на чем! Хорошо, охть и это-то нашлося!

Ребенку вложили соску - и в ту же минвту он замолчал и успокоился. И опять тишина хаты наполнилась звуками прялки, скрипом зыбки да цвириканьем сверчка за печью.

Я отослал от себя на покой и вахмистра, и вестового, а сам расположился кое-как на куле соломы.

Я чувствовал изрядную усталость. Бессонная ночь накануне, моцион длинного перехода, целый день, проведенный на воздухе, - все это в совокупности позывало на отдых. Сомкнув отяжелелые веки, я думал, что тотчас же засну под монотонный звук бабулькиной прялки. Но сверх ожиданий сон мне не давался. Я погрузился в какое-то забытье, урывками возвращаясь к действительности, чтобы вслел за тем опять забыться на некоторое время. Чувствовал только, что голова тяжела, что в ушах стоит звон и шум какой-то: может, от прялки, а может, и кровь играет. В уме всплывают и тонут какие-то образы, какие-то смешанные грезы: то блестки на дебардере Эльсинорской и лихая мазурка Хлопицкого, то "гоноровы и поржонднычловек", который, раскланиваясь, говорит: "Благодару вам, господын капитан!" - то эскадронный Шарик, сидящий в поле над бледным Катиным... булочка голодного Свиридова... тупой взгляд широко раскрытых глаз тифозной женщины... сверчок и прялка... опять больной писк ркбенка... Апроня с бокалом вина подымается... опущенные усы майора шевелятся над пламенем жженки... опять Эльсинорская и еще кто-то и где-то, но кто и где - не разберешь... "Гой-вы улане малеваны чапки"!.. Мадам Хайка кланяется и кричит: "И прищайте, и прищайте!.." Наконец, все это путается с обрывками ккких-то мыслей, ходит большим колесом перед сомкнутыми глазами, окутывается белым туманом снежной ночи и тонет, тонет в нем бесследно и неведомо где - и вот тяжелый, глубокий сон окончательно оковывает и мысль, и усталое тело.

Много ли и долго ли спал я - не знаю. Проснулся - потемки... хоть глаза выколи! - тусклая ночь мутно глядит в маленькое оконце. Спросонья в пнрвую минуту решительно не разберешь, что это такое, и никак не понимаешь, где ты и что с тобою. Это часто бывает с людьми, когда приходится спать в новом незнакомом месте. Чувствую только, что до ломоты отлежал весь правый бок, что рука затекла до колючих мурашек, а в голове такая тяжесть, такая боль в висках и звон в ушах, и пить ужасно как хочется... Воздух в хате сперся и напрел до того, что нет уже возможности вынести этой атмосферы.

"Должно быть, я угорел", - подумалось мне, и втт, припоминая себе расположение хаты и свое место, я ощупью пробрался к двери, вышел в сени, нащупал там новую дверь и, выйдя на двор, уселся на "призьбе", жадно впивая в грудь ночной, освежающий воздух.

Ветер утих, сухая метель улеглась, и небо прояснело. Яркие звезды сверкаали острыми, морозными лучами в темно-синей глубине. По всей деревне сон и тишина невозмутимая.

Вот слышу - приближаются издали чьи-то поспешные хрусткие шаги... лязгнула сабля, поддетая на крючок... Вот две темные фигуры тихо проходят мимо.

-- Ночные? - окликнул я.

-- Ночные, ваше благородие! - откликнулись солдаты, узнав меня до голосу.

-- А как, ребята, полагаете: много ли времени теперь?

-- Да надо быть, полночь, ваше благородие... недавно петухи пели.

-- Не приезжал Бочаров с фурманкой?

-- Никак нет-с!.. Не чуть было...

Это обстоятельство начинало меня уже несколько беспокоить: куда бы мог он запропаститься? и не случилось ли с ним чего?.. Но чему случиться - кажись бы, солдат смышленый и трезвый, расторопный.

"Дай хоть пройдусь да для порядку загляну по конюшням, - подумал я себе: - авось-либо, походя, голове легче станет".

Тут я вспомнил, что в кармане пальто у меня были ветряные спички. Паля их одну за другой, я осветил себе кое-как сени, отыскал дверь и нашел в хате свою шапку. Воздух там показался мне, после освежения, таким, что только бы бежать поскорее! Пока я, сжигая спички, отыскивал шапку, больная тихо бредила что-то за перегородкой. Этот больной, надтреснутый и вместе с тем какой-то дикий голос просто всю душу вымучивал.

Я пошел в сопровождении одного из ночных по деревне, заглянул в одну, в другую, в третью конюшню, или, вернее сказать, в хлевы, где рядтм с крестьянской скотиной, по необходимости, теснятся и наши кони: ничего; все и везде, как выражаются солдаты, "обстоит благополучно". Люди в полушубках спят себе покойно тут же, в уголках, подостлав под себя ворьх сена либо куль соломы да покрывшись с головой шинелями. На походе редко который из них остается в дымной и тесной курной хате: большая часть, несмотря на зимний холод, ночует около своих коней во избежание какого-либо несчастья, вроде пожара или конокрадства.

Но вот - чу! - слышно громыхание громоздких колес по мерзлой дороге... все ближе и ближе. "Уж не мой ли Бочаров*, - думаю и пошел навстречу. Так и есть: моя бричка!

-- Где это вас нелегкая до сих пор носила?

-- Виновати, ваше благородие! Тут такое случилось, что и не приаеди Бог!

-- Что ещр?

-- Да как же-с! Изволили вы этта приказать, чтобы ехать нам наперед; а он, подлец, возьми да и свороти в сторону...

-- Кто он?

-- Да фурман-с. Говорит, тут, мол, ближе и скорее доедем. Я с дуру-то и послушайся - думал, что путное говорит, а он этта, проехамши верст пяток, остановился маленько у корчмы у одной - покормить, говорит, коней малость надо; не более как с полчаса, говорит, забавимся. Я этта остался при вещах, а он, сволочь, в корчму пошел. Гляжу - ан выходит оттелева распьяно-пьянешенек... Вот сами изволите посмотреть: и до сей поры лыка не вяжет, почитай что в бесчувствии лежит в бричке-с. Я как уложил его, так сам и поехал, но только дорога мне по эфтим местам совсем, значит, новая и незнакомая... Кабы просто нашим обнаковенным трахтом на Индуру бы ехать, так ту-то дорогу я знаю доподлинно, а по эфтой нмкогды не доводилось... а тут стемнело да вьюга этта - я и сбился с пти. Так вот и плутал не весть где, пока добрые люди - спасибо - не вывели на настоящую одрогу! Ну, да уж и накостылял же я ему за это! Надо, ваше благородие, беспременпо взыскать! потому это непорядок!

Подозркния на Бочарова я не имел: он известен всему эскадрону как солдат честный, правдивый и совсем не пьющий, да и видно было, что он трезв совершенно; а фурман действительно лыка не вязал - и преспокойно храпел себе в бричке, уткнувши нос в небо.

Я приказал поскорее раскинуть себе походную постель, только не в хате, а в сенях, что и было исполнено при свете фонаря, и улегся на холодную подушку, покрывшись меховой шубой. Этак, по крайней мере, было и лучше, и здоровее, и удобнее.

Под утро - чую сквозь сон - кто-то ходит и возится рядом со мной, и вот над ухом слышится уже сдержанный, осторожный голос Бочарова:

-- Ваше благородие... а, ваше благородие...

Продирать глаза - смерть, не хочется! И притворяешься, будто не слышишь.

-- Ваше благородие!., а, ваше благородие! - слышится снова и минутку спустя. - Извольте вставать - пора уже!..

-- Ах ты варвар! И выспаться не дашь! - бормочешь ему, зевая и потягиваясь.

-- Ваше благородие!.. Самовар готов-с!

Высовываешь нос из-под шубы - ив сероватом свете занявшегося утра видишь, как на пороге кппит уже походный самовар и чайник на нем белеет, а на скамье стоит раскрытый погребец, и стакан уже приготовлен, и фаршированный поросенок со всею свойственною ему угнетенною невинностью выставляет из сахарной бумаги свое жареное рыло, а Бочаров стоит уже над душою с полотенцем и ковшиком воды.

-- Мыться извольте, ваше благородие, - сон как рукой снимет.

И точно: плеснул несколько раз на лицо студеной водой - и откуда свежесть да бодрость взялася! Не успел еще утереться, а проворный вестовой доливает уже чайник и вслед за тем преподнос
Страница 12 из 68 Следующая страница