Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 18

плетни мелкожитейского или скандального характера - "бо коло цэркви вялики грех таким словом бавицьсе".

-- Добры дзень! - приподнимая шапку и протягивая руку, говорит кум куму.

-- И вам дай Боже!.. Як се маешь, куме? Чи добре дужь?

-- А от, як бачите!.. Подзяковать пану Богу, гадуемсе! (Блалодарение Богу - живем, кормимся) А вы як?

-- И мы так само ж!

-- Ну, и добре, куме! Дай вам Боже!

-- А чи не павоишь, куме, нашей кабаки? - предлагает кум, вынимая из кишени берестяную тавлинку с нюхательным табаком.

-- А добра кабака? - спрашшивает угощаемый кум, запуская два пальца в тавлинку.

-- Гэ-гэ!.. Нюхны та лечь не журисе (лишь не заплачь)! - похваляется угощатель.

Оба нюхают, причем угощаемый кум здорово кряхтит от удовольствия.

- Ого! Дужа кабака! Вяльми дужа! - одобряет он. - А скудова, куме, бярёце яе? Може привозна з-под Кракова, чи з-под Гданьска?

- Не, куме, - сампантр! ! (Обычная острота: "сампантре" - название, звучащее будто бы французским происхождением, есть, в сущности, сочетание трех слов: сам пан тре, т. е. сам, дескать, тру) - заявляет угощатель, очень довольный комплиментом своему зеленчаку.

Но вот с вышки отдельно стоящей дзвоницы загудел над местечком первый удар "вяликого дзвону". Хлопы снимают шапки и набожно крестятся.

В костеле тоже раскачиввется на своей оси и звонит колокол, приводимый в движение с помощью рычага, к кторому привязана веревка, - и дрожащий гул двойного призывного благовеста несется в воздухе на всю тихую окрестность. Серые сукмянцы и белые кожушки подымаются с места и степенно, неспешной походкой направляются к притворам церкви и костела.

На вышку дзвоницы между тем карабкаются два-три хлопчика, выпросившие себе у пономаря позволение позвонить, когда ударят "У усе дзвоны". Деревенские хлопчики (мальчики), кажись, все без исключения - превеликие любители позвонить. Эта забава доставляет им огромное удовольствие, и те из них, которые воспользовались данным им разрешением, стараются сохранить его за собой как некую прпвилегию и на будущее время. И надо видеть, с аккой серьезной важностью, с каким чувством сознания собственного достоинства хватается хлопчик за веревку колокола, как старательно и с каким наслаждением производит он саму операцию звона и как поглядывает при этом вниз на тех ребятенков, которые не сподобились пономаршей милости. Эти последние стоят около дзвоницы и, задравши квеиху глазенки, с таким безграничным удовольствием и с такою детскою завистью смотрят на избранных счастливцев - с удовольствием, ради самого трезвона, послушать который так им приятно, и с завистью - зачем не они на вышке, зачем не им, а тем досталась в удел эта счастливая доля!..

И перед церковью, у притвора, и перед костелом непременно помещаюися нищие, но перед костелом они заметнее и качеством, и количеством, потому что здесь у них имеется больше шансов на более щедрые и обильные подачки, так как в числе прихожан костела бывает столько помещиков и шляхты, тогда как прихожане церкви - все те же серые хлопы, большая часть которых и сами-то чуть-чуть разве подостаточнее нищего. Впрочем, некоторые из этих нищих переходят от церкви к костелу и обратно; но уж тот, который хочет "рабоваць" под костелом, непременно должен "жебраць" по-польски, есьи желает получить добрую выручку; в противном же случае результат будет тот же, что и под церковью, если еще не скуднее. Нищие тут бывают двух родов: перехожие и оседлые. Перехожие часто соединяются в целые парьии, от двух до десяти и более человек; они составляют из себя нечто вроде арьели и под началом своего "головы" или "гатамана" переходят от местечка к местечку, через дебри и веси, стараясь не пропустить базарного дня или киермаша (Киермаш - приходский праздник, всегда дочти сопряженный с ярмаркой); другие же из перехожих, большей частью слепцы, промышляют отдельно, с поводырем, которым чаще всего нанимаются малолетки. Иные даже покупают себе лошаденку, строят над полукошиком буду (вроде кибитки) и разъезжают по базарам. В Свислочь почти каждое воскресенье приезжает на базар один такой слепец, вместе с поводырем-девочой, пяти- или шестилетним ребенком, которая у него сидит за кучера. Слепец останавливается со своей будой на самом бойком месте, посреди базара, и начинает гнусливо тянуть бесконечного "Лазаржа" или "Дзесентюру". Эти перехожие калики все вообще промышляют главнейшим образом посредством пения: сядут где-нибудь в ряд при дороге, при церкви или походя остановятся кучкой под окнами какой-нибудь корчмы либо хаты и начинают:

Певны чловек богаты, В злото, сребро шкарлаты, И збыть ктштовне шаты, Ядл, пил, тылько танцовал, Дзеыь и ноц бапкетовал, Пыхон' в сердцу свем ховал.

И тянется, тянется у них этот "Лазарж" бесконечно, монотонно и тоскливо-скрипучими, ноющими и разбитыми голосами. И замечательно вот что: все эти нищие, изъясняясь обыкновенно на своем чернорусском наречии, песни свои между тем тянут не иначе как на исковерканном польском языке и зачастаю сами не совсем-то хорошо понимают слова своих песен. Это вот отчего происходит: учит их петь обыкновенно наиболее старый, наиболее опытный, бывалый и дохлый нищий, который и сам смолоду нередко бывал в поводырях и учился у своих старикоч, а между этими стариками попадаются и грамотные, но, по-старинному, грамоте умеющие не по-русски, а исключительно по-польски. На польском же языке уже с давних пор существуют книжки такие - сборники разных кантычек, в которых имеются и все нищенские "вирши"; из этих-то книжек и почерпали старики свои песни, которым обучают на слух неграмотных. И вот, в силу обычая, наш чернорусский калика и поет польские кантычки, не без основания рассчитывая также и на то, что польская кантычка более тронет сердобольные струны пана или шляхтича, чем грубая "речь хлопьска". Класс перехожих нищих пополняется исключительно самыми бедными крестьянами из разряда огородников и кутников, которые не имеют ни земли для обработки, ни скота, ни земледельческих орудий, а весь свой труд прилагают к разработке своего огорода, засеянного исключительно почти картофелем. Раз, что картофель не уродился - кутник остается без хлеба, семья его разбредается в разные стороны и идет "рабоватъ", т. е. просить милостыню.

Другой сорт нищих - оседлые, так называемые "старушки подкосцёльны". Это уже, можно сказать, аричтократы своего положения. Они живут здесь же, в местечке, имеют себе постоянный угол и ремесло свое почитают как бы богоугодным делом, а себя самих - в некотором роде должностными лицами, принадлежащими к костелу. "Старушков подкосцёльных" вы только и можете встретить у костела, но отнюдь не у церкви, ибо все они самые ревностне католики; да и вообще, около православных церквей вовсе не попадается нищих этого сорта. "Старушек подкосцёльны" одет всегда чище калики; на нем вы встретите иногда и чеботы, и нечто вроде сюртука сипего сукна, и сорочка у него в воскресенье непременно чистая; но при этом он все-таки сумеет приятно выставить на вид и подштопанные прорехи своей бедности, и свою беспомощную старческую дряхлость. Между ними всегда бывают и "бабульки подкосцельны". И "старушки", и "бабульки" садятся в ряд по бокам прохода от ограды к притвору, и те из них, что попочтеннее, занимают наиболее почетные места у притвора, которые составляюи уже как бы неотъемлемую и законную их собственность. Эти "старушки" с "бабульками" зачастую бывают увешаны разными чётками, "ружоньцами, кржижиками, медаликами и скаплержами"; в руках у них "киек" и "ксёнжка", в которой и заключаются все эти ихние кантычки. "Старушек" поет всегда почти со смыслом, т. е. выбирает кантычку, соответственную времени и обстоятельствам; "бабулька" же голосит без всякого разбора, что ни попало; таким образом, утром, во время "мши", она вам будет петь хоть "добра ноц, о, Iезу!" - которая, впрочем, сставляет одну из самых любимых песен всех этих "бабулек". И вот, сидит себе "бабулька", мерно раскачиваясь сзаду наперед, глаза уткнула в ксёнжку, руку просительно протянула к мимо идущим, а сама слезным и тоненьким голосенком пречувствительно выводит:

Добра ноц, о, Iезу! о, милосьци моя! Hex в твем ренку усненья, лепянка твоя! Нехай ми сеи'сьеи завшр о тобе! Нехай розмавям з тобон' дзись собе! О, Iезу! ме коханье!

(Доброй ночи, о, Иисусе! о, моя любовь! Пусть в твоей руке усну я, создание твое! Пускай мне снится всегда о тебе! Пусть теперь разговариваю я с тобою! О, Иисусе, моя любовь!)

"Старушек" же, не обращая ни малейшего внимания на соседнюю "бабульку", каждый сам по себе и сам для себя, тянет, уставя куда-то в пространство водянистые, выцветшие глаза свои, смотря по вкусу: кто "Лазаржа", кто "Аньел Паньски" - буде "мша" идет заупокойная, но чаще всего тянут они совсем по-ссоему известную "Дзесентюру":

Троица - Бог ойцец,Бог Сын, Бог Дух свенты, В Троицы - Бор еден нигды не поенты; Бог Ойцец цршед век в собе Сына родзи, Бог Дух од Ойца и Сына походзи.

А далее идет в подобных же стихах изложение десяти заповедей, вследствие чего "собственно" и песня называется "Дзесентюрою".

Ближе к ограде лепятся разные пришлые, перехожие слепцы, калеки, сухоручки, безногие, а также немтыри, которых вместе с колтунастыми очень много шатается по краю. Все это обнажает свои немощи и язвы, немтыри пучат глаза, делают выразительные жесты и мычат слюняым ртом, а все остальное вопит, кто во что горазд на всевозможные голоса: "Паночку! Паненко! Дрогеньки! Злоценьки! О лф бога! Змилуй сен'; хоц грошик на калеку! Паночка!.. Паненко!" - и все это в лад кивает обнаженными головами, покачивает всем корпусом, сидя на месте, и тянется к вам десятками скрюченных, просящих рук и скорченных, заскорузлых ладоней.

Рядом с нищими, в особенности на киермаш или на болошие Господские праздники, в костельной ограде, у притвора, весгда помещаются двое-трое, а то и более кочующих продавцов, которые то на стойках, то просто на земле раскладывают свои товары, заключающиеся во множестве разноцветных четок и пестрых скап-лержей; тут же
Страница 18 из 68 Следующая страница