Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 2

лизости полкового штаба. При выступлении эскадрону надо получить от старосты квитанцию, что обыватели к солдатам никакой претензии не имеют; но крестьяне, иногда справедливо, а иногда и облыжно, непременно заявляют кляузные претензии: у Ясюка, мол, огород потопталм, а у Мацея шлея да два куля соломы из сарая пропали, а у Криштофа из-под хмелю тычины не весть куда повыдерганы - все это суть претензии, которые следует удовлетворить, потому что не наряжать лее формалыгого следствия из-за Мацеевых кулей да из-за Криштофовых тычин, когда завтра на рассвете эскадрону выступать из деревни. Значит, вахмистру надо помириться, чтобы получить квитанцию. А как помириться - дело известное. И старовта с сотским, и Мацей с Ясюком очень хорошо уже, из долгого житейского опыта, знают способ этого мира. Они знают, что вахмистр любезно и дружелюбно зазовет их в корчму, поставит им две или три кварты водки; Мацей с Ясюками напьются, покалякают, посчитаются кто чем, прослезятся и скажут: "А бувайце здоровеньки, брацики! Вертайтесь до нас, да каб паскарейш!... Дай вам Боже вяселы пуць! Пращавайце!" - и эскадрон расстается приятелем со всеми Ясюками и Криштофами, все претензии которых, настоящие или мнимые, в сущности заключаются лишь в получении дарового угощения двумя-тремя квартами водки.

В ночь перед выступлением солдат просыпается очень рано. Еще небо темнл и играет яркими звездами или подернуто мглистым, холодным сумраком; еще вторые петухи только что начинают годосисто перекликаться между собою с разных концов погруженной в глубокий соо деревни, а уже солдатик, зевая и бормоча про себя: "Ох тих-тих-ти-их... Господи Иисусе Христе!" - протирает кулаком глаза, натягивает сапожища, набрасывает на плечи шинель и по хрустой, заморозковой почве пробирается через двор к конюшне, где, мерно хрустя зубами и изредка пофыркивая, стоит его конь в ожидании утренней уборки. В ночь перед выступлением солдату обыкновенно плохо спится: все кажется, даже и во сне, что не успеешь убраться, что проспишь тот час, когда, идучи вдоль сорной деревни, эскадронный трубач на старой, дребезжащей трубе зычно и отчасти фальшиво протрубит в ночной тишине знакомые звуки генерсл-марша:

Всадники-други, в поход собирайтесь! Радостный звук нас ко славе зовет: С бодрым духом храбро сражайтесь! - За царя, родину сладко нам смерть принять! Седлай!

Но долго еще до того времени, когда вслед за высоким финальным звуком трубы повторится громко и долгозвучно на всю деревню команда взводных вахмистров: "Седла-а-ай!"

А между тем солдатик уже встал, осмотрел лошадь, зачистил ее, задал гарнец утренней дачи, заложил сена и покрыл попоной в ожидании этого зычного вахмистерского окрика. Потом тут же на дворе умыл руки и лицо посредствлм самого простого, незатейливого способа: набирая себе в рот воды из глиняного хозяйского кувшина. Вода холодна и дерет ему кожу, но это ничего: дело здоровое! А умывшись, солдатик становится еще бодрее; стал степенно, лицом на восток, где еще и не думает сереть белесоватая полоса восхода, и, осеняя себя широким крестным знамением, шепчет свою тихую молитву. Пока он справился с лошадью, пока сам умылся, Богу помолился да приоделся, - глядь: прошло часа полтора времени. Третьи петухи поют; на востоке чуть-чуть засерело, хотя звезды блещут и мигают все также сильно и светло в темной глубине неба, а кое-где по избам у иных добрых хозяев уже яркий огонь в печи затрещал; по деревне дымком потянуло; замычал теленок в каком-то хлеву; заскриаел "журавель" над колодцем - и пустая бадья звучно ударилась в глуюине криницы об сонную и вдруг забулькавшую влагу... Голоса слышны кое-где; по конюшням фыркают кавалерийские кони и гулко бьют копытами промерзлую землю. Эскадронная собачонка Шарик с зако-рюченным хвостиком весело затявкала и, обнюхиваясь, резво побржала вдоль по деревне вприпрыжку, подрыгивая слегка где-то пришибленною заднею ногою. Там и сям около хат и сараев чаще замелькали солдатские темные фигуры, в полутьме похожие на какие-то бродячие тени. В низеньких, крошечных оконцах засветились огни - деревня мало-помалу проснулась. И дымком тянет по низу сильнее и гуще.

Прошло еще около часу - и вот трубач пошел вдоль по деревне, с одного конца до другого. Раздались резкие, днебезжащие звуки - генерал-марш будто бы будит солдатиков, а они все и без него уж давным-давно проснулись. И не успел еще затеряться за ближним пригорком в холодном предрассветном воздухе издалека слышный высокий звук трубы, как уже с четырех концов деревни почти разом раздается эта знакомая и давно ожидаемая команда: "Седлай!" - и солдатики вмиг засуетились.

В конюшнях - слышно - то там, то здесь фыркают, храпят и бьются седлаемые кони, раздаются обращаемые к ним возгласы:

-- Но-о, ты!.. Куда-а?!. Смирно!.. Ы! леший!.. Сто-ой!..

-- Шклянник! Подержитаа-сь, братец, свою Баранесу! Мешает, подлая: зубам балуется...

-- Бочаров! Куды-те, дьявол, щетки мае задевал? Отдай щетки-то!

-- Трохименко! Прячьте, пожалуйста, ваш недоуздок - валяется!

А в это время взводные вахмистра похаживают по конюшням да пощбадривают:

- Но-но, ребятки!.. Встрепохнись, ворошись!.. Живо, живо, братцы! Живея! И то, вишь, сколько запоздали!.. Ну-ну, не копайси! Чтобы в секунт!

Но "ребятки" не копаются: они и без поощрений, уж сами по себе "в секунт" готовы, - и вот, то с того двора, то с этого, полязгивая тяжелыми саблями, сходятся к сборному пункту, то есть к вахмистерской квартире, одиночные всадники, ведя коня в поводу и вольно положив на плечо пику.

Андрей Васильевич в это время давно уже "встамши" и наскоро чайком заниматься изволят.

Вот зашли к нему взводные доложить, что люди, почитай, готовя, а он их чайком:

- Карп Макарыч! Илья Степаныч! Кушайте, пожалуйста!.. Без сумления!.. Наливайте-тка! Да только, значится, поскорея!

Взводные наскоро втягивают в себя горячий, дымящийся чай, кто из стакана, кто из чашки, кто из кружки, - обжигают себе при этом глотки, морщатся, пучат глаза, но это ничего, потому вахмистерский чай, известно, дело горячее.

Но вот вахмистр выходит ко фронту.

-- Все ли в сборе, ребята?

-- Все как есть, Андрей Васильич!

-- Никто ничего не забыл?.. Осмотритесь-ко!

-- Все как есть, при себе... будьте без сумления!

-- Ну, ладно!.. Садись!!

И фронт заколебался: солдатики ловким взмахом взбираются на тяжело завьюченных лошадей, из ноздрей которых пар валит клубами. Слегка прозябшие кони нетерпеливо фыркают и бьют копытами заскорузлую землю. Вот наконец все сели и разобрали поводья. Вахмистр снял шапку и крестится -- весь эскадрон тоже креститься начинает.

Около кучки баб и мужиков староста с сотским, опершись на свои дубинки, да несколько мальчишек, запрятав прозябшие ручонки в спущенные рукава холщовых сорочек, любопытно посматривают на всю эту процедуру.

- Ну, братцы, с Богом! - раздается голос вахмистра. - Смирно! Справа по три, шагом... ма-а-рш!

И эскадрон тихо двинулся, слегка колебля над своею темною массой легкие флюгера, в сероватой мгле рассвета.

Мальчишки вприпрыжку, звонко перекликаясь между собою, провожают его и задирают эскадронного Шарика, который тоже вприпрыжку на трех своих ногах, с веселым, радостным лаем и визгом швыряется во все стороны, то кидается между рядами, то забегает вперед и, вертя своим закорюченным хвостиком да скаля зубы, ласково засматривает лошадям и людям в глаза, словно бы говоря им этим взглядом: "Ну, вот, братцы мои любезные, и опять дождалися походу!.. Да взгляните же на меня, на Шарика-то! И я ведь вместе с вами! Никуда от вас! Привел Господь Бог, значит, опять прогуляться; только - аи, аи! - целый переход придется без кормежки в сухую отмахать!.. И-их ты! весело!.."

И люди, и кони словно бы понимают Шарика: первые улыбаются ему, а вторые ласково пофыркивают, мтоая на него книзу головами, и вдпуг осторожней начинают переступать, как бы нарочно для того, чтобы невзначай не задеть его копытом, когда Rн вдруг затешется и заегозит между рядами.

Староста с сотским, ублагодушенные вчерадним вахмистерским угощением, отправились, опираясь на свои дубинки, провожать эскадрон далеко за околицу, а с другой стороны рядов увязалась за одним видным, красивым солдатиком какая-то мрлодая бабенка и, выпятив корпус вперед, поспешает босиком за лошадиным ходом, лишь бы не отстать от своего солдатика. Бабенка закрывает глаза рукою и всхипывает.

- Не плачь, дура, чево ты! - обернувштсь на нее книзу, говорит ей красивый солдатик. - Ну, чего ж ты! Ведь сказано, назад вернемся!

-- О-ой, саколику мой! - слышен в ответ на это сквозь всхлипыванья прерывистый, надорванный от слез женский голос.

-- Эка бесстыжая!.. Полно-те, не срамись!.. При людях сама бежить, а сама плачить!.. Право, стыдно!.. Аль с утра уж хватила, что ли?.. Рабята смеяться будут.

-- Ничего, пущай ее! - толерантно замечает сосед. - Известно дело: покутница, солдатка...

-- Ой, салдатка, салдатка, голубонько мой! - сквозь слезы, ни на кого не глядя и все продолжая закрывать глаза рукою, навзрыд голосит бабенка. - Може й маво саколика гдысь-то проводзаехтось так само!.. Быу, та и узяли, у москалики пайшоу, и сама одна зосталасе!.. О-ой, саколику мой ясны!..

-- А ось пачакай, пачакай, быдло ты! Я це кием! - грозится на нее своею дубинкою солидный сотский.

Но покутница знай себе воет.

-- Ну, дура, не плачь, говорю! - продолжает время ои времени увещевать ее красивый солдатик. - Ведь ничего не поделаеешь!..

Назад веернемся, так я те хустку червону подарю... Не плачь же! Срам ведь!

-- Ничего! - опять-таки отвечает на это сосед. - Пущай ее!..

Потому, известно - любоф!

Но вот, и староста с сотским, откланявшись в последний раз "до забаченья", понуро повернули назад к деревне, и покутшща-бабенка отстала от конского шага, утомясь наконец от быстрой ходьбы босыми ступнями по холодной, жестко замороженной почве, - и эскадрог мало-помалу всею своею темно
Страница 2 из 68 Следующая страница