Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 20

рвонным тузом, из коего, в виде листьев артишока, извергается кровавое пламя; затем другое женское, но уже фанатически-скорбное лицо, с грудью, пронзенною семью шпагами, которые все так торчат из нее лучами; потом сладостно-кастратское, безбородое и гунявое, но очень молодое лицо монаха, одетого в коричневую хламиду и лобыдающего голого младенца, коего сей монах, подобно кормилице, держит вс воих страстных объятиях; иши вот еще: изображен суровый мужчина с диикм взором и страшными мускулами, так что вы только и видите одни лишь мускулы, мускулы и мускулы, пги таком общем япечатлении, которое вам невольно, однако же, так вот и напоминает жирного и коренастого мясника с Резницкой улицы, - и под этим-то, якобы "священным", изображением подписано: "ото баранек Божий". Нечего сказать, хорош "баранек"!.. Затем обратите внимание на все эти симвооические изображения польского костела: вот вам изваяние ног, пробитых гвоздями и истекающих кровью, т. е. не в меру перепачканных красною краской; вот вам воздетые к нбеесам руки с растопыренными пальцами (и заметьте, одни только руки, и больше ничего), обильно политые кровавыми струями и обрызганные кровавыми пятнами, и все эти изображения неизменно окружены всяческими орудиями пытки и казни: тут вам и клещи, и молотки, и ножи, и гвозди, и плетки-треххвостки с железными когтями-крючьями, и петухи, и лозы, и копья, и вервия, и губки с одетом, и столб позорный, и череп "Адамовой головы", и чего-чего туп1 только не имеется! И все это кричит - кричит вам о пытках, о крови, о страданиях, о муке и смерти; все это нарочно сделано, нарочно утритовано, нарочно рассчитано именно на этот кричащий эффект!.. А в аккомпанемент ко всем этим сладостно-балетным экстазам и кроваво-кричащим эффектам вдруг раздаются рулады и фиоритуры сиплого органа, напоминающие вам столь известную рутину итальянских мотивов! И как, в самом деле, идут ко всему этому именно итальянские мотивы!

Есть у нас при полку "наш общий друг" из местных польских уроженцев, которого офицеры прозвали Доном Юзио де ля Пурдос граф Лабрадан де Каналья, а то еще и Доном Сезаром де Базаном обзывают; но последняя кличка дается только в тех случаях, когда Дону Юзио желают сделать комплимент. Этот Дон Юзио, будучи совершенно партикулярным челояеком, в некотором роде "состоит при полку". Он в душе своей "артыста" и очень любит импровизировать на фортепиано. Раз, гостя у меня в Свислочи, отправился Доп Юзио вместе со мной в костел и забрался, совершенно неожиданно для меня, на хоры, где пан "органыста", получив от него на выпивку скромное пожертвование в виде какой-то серебряной монетки, согласился пустить его на свое место за органом. Во время совершения евхаристии у католиков обыкновенно ирает орган, не сопровождаясь пением. Сел мой Дон Юзио на табурет, и вдруг, стоя внизу и ничего не подозревая, слышу я: раздаются сверху знакомые звуки, которые еще и в Петербурге давным-давно успели уже намозолить мне уши.

Скажите ей, что пламенной душою С ея душой сливаюсь тайно я, -

виртуозно наигрывает Дон Юзио. Слышу, дивлюсь и ушам своим нe верю! Но нет, это не галлюцинация слуха; это даже не просто случайное сходство мотивов, а именно: "Скажите ей, что горькою тоскою отравлена младая жизнь моя", именно известный романс княгини Кочубей, петый г. Тамберликом. И я не ошибаюсь, думая, что это никак не гимн священный, а салонный романс, ибо через минуту он с некоторыми вариациями переходит в другой, не менее же известный романс: "Я помню все: и образ милый, и ласки, ласки без конца", который некогда сочинила у нас Текла Тарнов-ская, а завершается у Дона Юзио все это попурри арией из "Риголетто" "La donna e mobile", так что сомнений уже никаких нет: остается только слушать и дивиться.

-- Скажите, пожалуйста, любезный друг, что это вы начудесили? - спрашиваю его потом, когда он спустился с хор.

-- А чьто? - очень добродушно изумился Дон Юзио.

-- Как "чьто"?.. Что это такое вы играть-то изволили?..

-- А то так... моя импровизация.

-- Да ведь это "Скажите ей"?

-- А так! - согласлися Дон Юзио. - Но что же с того?

-- Да ведь это же неприлично - за обедней, в костеле и вдруг - "La donna e mobile".

-- Для чего ж неприличне?.. И Бог же з вами! Такие прекрасные мотивы! У нас у косциолу на этое время слободне допускается играть органу чьто ему ни схочется, абы только не allegro; а я к тому же додал к тым мотывам еще такий маэстозный и религийный характер.

-- Так у вас это допускается? - спрашиваю его. -- Совершкнно слободне!.. А когда ж у вас этое не можно?

-- У нас-то?.. Ну, батюшка, у нас, запой вы за обедней "Скажите ей", тмк вас по малой мере в сумасшедший бы дом посадили.

-- О?.. Так строго?!.. И прямо так-таки аж у сумасшедший?

-- Непосредственно.

- О?! - покачал Юзио головой с прискорбием развитого и цивилизованного человека. - У сумасшедший... От-то нравы... барбарыйски нравы!..

Кончилась служба и в церкви, и в костеле. Народ, прежде чем разойтись, непременно постоит пестрыми группами около ограды, для того чтобы и на людей посмотреть, и себя показать. Лица.' теперь гораздо оживленнее, веселее, и особенно у молодых женщин и девушек. Эти последние особенно любят покрасоваться теперь на народе своими свежими пучками подснежника или зеленой руты, торчащими над ушами, в головном уборе. Дев у шки- щеголихи даже нарочно в течение всей зимы сохраняют в горшках зеленую руту, очень тщательно ухаживая за нею, для того чтобы каждое воскресенье иметь удовольствие украсить ее веточками свою голову. Они стоят теперь отдельными группами, редко или почти никогда не смешиваясь с мужчинами, глазеют на разъезжающее панство и шляхтянство, шушукаются, пересматриваются" делая промеж себя свои веселые замечания, предметом которых большей частью служит какая-нибудь вцчурная, новомодная шапочка или красный, расшитый золотом башлык на какой-нибудь паненке, - и при этом такими открытыми, добродушными улыбками сияют их широкощекие, круглые лица с остренькими, вздернутыми носами, и выставляются напоказ ряды таких ровных перлово-белых зубов, каким, конечно, от всей души позавидовала бы не одна щеголиха, избалованная житейской роскошью.

Большая часть панов, прежде чем разъехаться по своим усадьбам, непременно завертывают на малое время в лавку к "мадам Янкелёвой". Панам это необходимо, потому что у "мадам Янкелёвой" каждый из них встретится с "пршияцелем", купит какую-нибудь "бакалею", потолкует, посплетничает и, главное, новости узнает. Старый Янкель, в вечной своей длиннопоой серой хламиде, с порыжелой "ермулкой" на седовласой голове, со скверной "щигаркой" в зубах и с неизменной приветливой улыбкой на лукаво-добродушном лице, встретит каждого пана со всеми знаками наипреданнейшего и наипочтеннейшего восторга и, чутко слушая панские разговоры, время от времени сам позволит себе вставить в них какое-нибудь словцо, расскажет о том, что соседний лесничий "на пасшлеббнюм полеванью двох кабаны забил", что "пан справник з Волковиску до Хгродны поегхал", и непременно сделает при этом, в виде глубокомвсленного соображения, вопрос: "И зачэм он поегхал дотуда, и на цо то ему било егхать?" Но еще непременнее осведомится он, улучив удлбную минутку, о том, "сштось такогхо на полытику слитно". А между тем у старого Янкеля в это время уже стоит наготове раскупоренная бутылка "гданьской вудки з Варшау" и тарелочка со слдаким, засушенным "мигдаловым тястэчкем" на закуску - и старый Янкель всегда уж олагодушно преедложит "ласкавому пану" угощение сими двумя приятными предметами, причем, конечно, и себя не забывает, так что к тому времени, как паны поразъедутся, благодушная физиономия длинного Янкеля успеет уже изрядно подрумяниться. И паны довольны Янкелем, и Янкель доволен панами. Но пока они закусывают да толкуют о том, "сшто на полытику слишно, их "почтивы пани" и паненки успевают закупить у мадам Янкелквой и шелковых ниток, и англифских иголок, и гарусу, и стеклярусу, и тесемок, и бахромок, успеют побывать и у Рашки в лавке, и поторговаться с ней насчет коленкору да ситцу, и даже сказать ей "комплемэнту" относительно ее прекрасного "дитю". Наконец пнаы со чады и домочадцы усаживаются в свои волки, кучер Щелкает бичом, кони трогают - и старый Янкель, вышедший провожать своих "почтивых" гостей на ступени своей галереи, приветливо и долго "манифестует" им махающей рукой, в которой болтается его бархатная "ермулка". А в это время торг на бпзаре вошел уже в полный разгар.

Торги по местечкам Западного края имеют в некотором роде свое историческое значение. Многие из них ведут свое начало еще от тех "старожитных" дней, когда Витольд, развивая торговлю Литовского княжества, жаловал свои города и местечки магдебургским правом, которое давало привилегии на торги, ярмарки и представляло жителя иметь свои определенные меры и весы. От этого-то, между прочим, и произошла впоследствии весьма разнообразная и для непосвященного человека спутанная система мер, где свободно господствуют все эти "локти литевски", "локти ко-ронны", "танки", "корцы", "каранки", "лахурки" и проч. В XVII веке многие магнаты, владевшие целыми городами и местечками, выпрашивали магдебургские привилегии и дляя своих "маентков". Таким образом, в этой стране развитие торговых пунктов шло путем чисто административным. Владельцы, получая в свою пользу известную подать с торгов и базаров, конечно, находили для себя наибольшее их распространение; но еще более выгодным находили это дело евреи, которые, издавна захватив в свои руки всю торговлю, охотно платили владельцам известный "податок" за безграничное право высасывать в свою пользу все жизненные соки и силы страны. Чрезмерное и чисто паразитное развитие в государстве шляхты, считавшей унижением, "для гонору свего", занятие торговлей и промышленностью и, в силу этого, предпочитавшей лакействовать и лизоблюдничать у патрон-ствующих магнатов, и потом вечные внутренние неурядицы лишили средние сословия страны, т. е. мещанство, всякой инициативы, всякой производительной деятельности, сделали его ине
Страница 20 из 68 Следующая страница