Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 22

удейский.

На самой середине площади, под каменным обелиском, отмеживали себе место уланы: тут их душ тридцать-сорок толпится постоянно; одни понаехали из "взводов" за приемом фуража, другие же, "свислочские", повысыпали на площадь ради праздника и базара. Посреди этой группы, на тщательно подметенном месте, возвышается копна золотистого овса. Уланики ходят по базару и, где завидят крестьянина с овсом, предлагают ему продать товар "на царскую службу", но крестьяне и сами охотно везут свои мешки под золоченый шар свислочского обелиска, если только им удалось благополучно избегнуть еврейских покушений. Под этим обелиском, наверное, присутствуют эскадронный и взводные вахмистры, одетые в куцые кавалерийские полушубки, у которых, однако, вся грудь, обшага, карманы и полы щегольски выложены ужорчатым сафьяном красного и зкленого цвета. Уж это у них первое дело - скопить себе из зарабочих и присылочных из дому денег на "партикулярный", франтовский полушубок, по борту которого непременно болтается томпаковая цепочка от часов. Взводные со своими ефрейотрами и подручными приехали за фуражом, а эскадронный помогает фуражмейстеру торговать. Тут же птисутствуют от нечего делать и эскадронный писарь, и эскадронный квартирмейстер - в некотором роде все щеголи и аристократы, и все между собой "на политике", т. е. не иначе как на "вы".

Но замечательнее всех между ними фуражмейстер Мызников. Он все время стоит себе, опершись спиною на обелиск и нахохлившись да завернувшись по уши в шинель, которая на нем в этих случаях вечно внакидку, равнодушно и флегматически посасывает свою коротенькую "носогрейку".

Трудно себе представить что-нибудь более невозмутимое, чем этот длинноногий крепыш Мызников. Эта глубокая, сосредоточенная невозмутимость ппоглядывается у него в каждом слове, в каждом взгляде, в малейшем движении, в посасывании трубочки, даже в самой манере - изредка сплевывать во время курения слюну. Перед Мызниковым стоит столик, на столике замкнутая шкатулка и записная книжка с обгрызанным карандашиком, а в шкатулке десятка на два рублей наменянных медяков. Мызников с крестьянином не разговаривает, даже не торгуется, а просто взглянет на овес, пересыплет его из горсти в горсть и по виду безошибочно определит качество и цену - и цена у него всегда будет обоюдно безобидная._А заартачится крестьянин, Мызников кратко предложит ему отправиться к жидам, и опомнившийся: хлоп сразу же догадывается, что артачиться не расчет, потому - цена подходящая, которой жиды никак не дадут, - и торг заключается сразу. Овес отмеривается не жидовской, а казенной, штампованной меркой, на трезвые глаза, причем сам крестьянин с помощью солдатика и ссыпает его в кучу, а Мызников в это время молча, про себя, считает количество мерок и никогда не ошибается, потому никогда ничем отнюдь не развлекает в эти минуты своего сосредоточенного внимания. Кончили ссыпку -- Мызников неторопливо достает из кожаной мошонки ключик, аккуратно отмыкает шкатулку, еще аккуратнее отсчитывает деньги и молча отдает их крестьянину; затем берет свою книжку и отмечает в ней что-то. Что? -- уж это одному лишь Богу да Мызникову известно, потому человек он неграмотный, но у него свои, собственные какие-то иероглифы, с помощью которых он записывает количество четвертей овса и сумму уплаченных денег, и всегда, как ни поверяли Мызникова, рассет у него оказывался математически точен до последнего полугарнца, до последней четверти копейки!

К двум часам пополудни базарная площадь все более и более пустеет. Те мужики, что поисправнее, торопятся, продавши свои продукты, поскорее убраться "до дому", минуя шинковые соблазны. Это те, которые памятуют себе мудрую пословицу "Хто корчму мынае, той счасцье знае"; большинство же, которое эту пословицу переиначивает так, что "хто корчму мынае, той счасцья не заие", прибавдяя к сему еще, что "за свой грош вяздзе харош", отправляется "до гульбы" под сень гостеприимных шинков. А таи уже к этой поре тесновато-таки становится. "Гуляют" в корчме и мужчины, и бабы, и девки, и даже дети, едва достигшие двенадцати лет. Это непомерное употребление водки с такого раннего возраста служит, между прочим, едва ли не одною из главнейших причин слабосилия, вялости, преждевременного старчества и того зелено-бледного, чахлого цвета лица, который служит характеристическим признаком, отличающим крестьян Западнного края. К этой страсти, без сомнения, приучили здешний народ посредством вековых усилий и стараинй все те же благодетели рода человеческого - евреи, плодящие и множащие без числа кабаки и корчмы.

Загляните во внутренность любой корчмы в базарный день - и вы увидите приблизительно следующую картну: довольно обширная комната, где налево от входа высится большая и широкая печь, - комната с глиняным, сырым полом, с грязными, но некогда беленными стенами, по которым тянутся лавки и столы, заключает в себе от пятидесяти до ста человек народу - словом, столько, сколько может вместиться в ней, за исключением некоторого пространства посередине, уделенного для танцев. Впрочем, летом чаще танцуют на дворе или на улице перед корчмою. Ктепкий азлах сивушного полугара, смешанный с тютюновым дымом, сразу ошибает обоняние входящего. Жид-корчмарь и его супруга, и его подростки, и его "наймытка" усердно разливают по крючкам водку, по гарнцам пиво и торопливо огребают крестьянские " гроши". Еврей даже вспотел от усердия и заботы.

Порыжелая ермолка его сдвинулась на затылок, мокрые прядки волос липнут ко лбу; лицо его бледно, брови наморщены, глаза горят лихорадочным огнем, и на всем лице написано алчно озабоченное опасение, как бы скорее удовлетворить побольше народу, заграбпстать побольше денег и - главное - не просчитаться в этой кутерьме и суматохе. Главное - не просчитаться ни на один грош, ни на четверть копейки! Та же самая забота, только еще гораздо нервнее, выражается на лице еврейки-супруги, строго покрикивающей на сбившуюся с ног свою наймытку. Взгляните на жиденяток - и они до поразительности верно напомнят вам ту известную картину, на которой изображено семейство лисицы,, принесшей в свое логово лакомую курицу. Ни дать ни взять - те нее самые маленькие лисенята, бессознательный, врожденный инстинкт которых почуял запах крови и свежего мяса.

В глубине комнаты, в переднем углу, помещаются музыаанты. Это - большею частью бродячир евреи. Сухощавый старик, с совиными глазами, в круглых медных очках, барабанит молоточками на цимбалах. Его изжелта-сухие, узловатые и крючковатые пальцы с нервной силой пробегают по струнам инструмента. Кудластый кроваво губый еврей среднего возраста закидывает голову, зажмуривая глаза и плавно покачиваясь всем корпусом, с увлечением истинного "артыста", разливисто наяривает и взвизгивает на убогой скрипице. Это так называемый "скрипак". Третий есрейчик, длинный чахоточный юноша, гудит на бубне, и, наконец, четвертый, совсем еще ребенок, с голодными и робкими глазами, ударяет железной палочкой в металлический треугольник. В простые дни по корчмам не бывает музыки; вы можете встретить ее только на киермаше, или в дни базарные. Эти странствующие артисты избирают себе для своего промысла известный район какой-либо местности и перекочевывают из местечка в местечко, приноравливаясь попасть в каждое к его базарному дню.

Мужики пьют, сидя за столом, и ведут при этом длинные беседы друг с дургом, широко облокотясь и подпирая головы руками. На их лицах вы очень и очень редко встретите выражение веселости. Они пьют как-то мрачно, флегматически, вяло, но много (если хватит "грошей"), и все посасывают свой тютюнок, балакая друг с другом. Напившись, любят жаловаться на "недолю", на "горкое жицьё"" и часто распускают нюни, плачут, лобызаются - "дайжа ж буси (губы), маспане!" - иногда и посчитаются между собой, но никогда почти не дерутся. Это - народ смиренный и кроткий, и в самом веселье его вечно есть что-то подавляющее, какой-то внутренний тяжелый камень. Молодицы и бабы гораздо бойче. Они не садятся, а стоя кучатся по комнате, пьют с ужимкой, морщатся, улыбаются и ведут между собой громкие, звонкие и хотя бессвязные, но очень оживленные разговоры. Бабы задорнее мужиков, и потому иногда случается, что одна тетка сдернет с головы другой "очипок", или "чапец", а та, как кошка, азартно вцепится в волосы своей супротивнице.

Молодые "дзяучаты", "маладзёхны" и "дзецюки" заводят "танку" (танцы). Обыкновенно зачинают женщины, а "дзецюки" присиают уже потом.

Этих танцев немного у нашего чернорусса: "кружки*, "казак" да еще "крутель".

"Кружки" нечто вроде вальса: становятся четыре, шесть, иногда восемь пар и кружатся по порядку, парень с девкой; но чаще танцуют женщины сами по себе, по недостатку охочих кавалеров. аТнцующие и смотрящие подпевают в это время разные короткие куплетцы, более комического характера, вроде, например, таких:

Мужик жито продае Да мне гроши не дае, А я с родзями зышлася, За цыбульку напилася, За цыбульку та за мак Пайшла замуж, та не так!

Иди еще такую вот песню:

Апанас волы пас, Кацярина бычки, Гуляй, гуляй, мила душа, Куплю чаравички. Ты, Андрей, не дурей - Фартух падзярёцца! Мне татулька яго шиу, Штобы Янка палюбиу!

"Казак" - пляска мужская. Обыкновенно два "дзецюка", когда сильно уж расходятся, становятся друг против друга и начинают, семеня ногами, выкидывать разные "гопаки", "выкрутасы" и "подскоки". А что касается до "крутеля", то это танец весьма мудреный и составляющий, так же как и "казак", мужское достояние. В "крутеле" сказывается элемент комический, и для того чтобы хорошо протанцевать его, надо быть очень ловким - качество, которым не всегда могут похвалиться наши чернорусские хлопаки. Двое парней становятся насупротив друг друга и берут в руки дубинку аршина в три длингю, держась за концы еп. Вся штука состоит в том, чтобы в такт под музыку ловко и быстро пернбрасывать через дубинку ноги - один правую, а другой в то же самое время левую. Это редко удается, и танец обыкновенно кончается тем, что кто-нибудь из "дзецюков" грохнется всею тушей на землю - явление, неизбе
Страница 22 из 68 Следующая страница