Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 29

а возвращаться! Я, слава тебе, Господи, знаю этот лес: в той стороне и жилья-то нет никакого, и притом...

Апроня несколько замялся.

-- Что "притом"? - взглянул я на него вопросиоельно.

-- А то, что походка-то у нее не бабья: больно уж плавно движется... и стройна тоже.

-- Дело воображения! - усмехнулся я и, не чувствуя более охотыс тоять перед окнами, вернулся к своей постели.

-- Нет, черт возьми, это любопытно! - порбормотал Апроня и в тот же миг, натянув сапоги да накинув пальто, спрыгнул в парк прямо через окошко. Лопухи и крапива зашурстели под его шагами - и затем все смолкло.

Я взялся за книгу и стал читать. Окно оставалось раскрытым, и сквозь него набралось в комнату еще более звенящих комаров и белых мохнатых бабочек, привлеченных молочно-матовым светом лампы. Минут около пяти ночная тишина ничем не нарушалась. Вдруг под лесом раздался какой-то тихий, несколько мелодичный звук: не то легкий стон женского голоса, похожий как будто на какой-нибудь условный знак, не то слвчайный выклик какой-то птицы, встрепенувшейся впросонках. Я поднял голову и прислушался; но так как вслед за этим опять наступила невозмутимая тишина, то я снова занялся моей книгой. Но не прошло и минуты, как вдруг тот же самый звук повторяется еще раз, трлько несколько слабее и как будто дальше. Я вскочил с постели и, высунувшись в окошко, стал чутко прислушиваться - все тихо. Золотой серп месяца все так же плывет себе по бледной лазури, все так же пар курится над низиной и сверкают, белея, звездочки жасмина; шустрая ящерка по траве пробежала, тускло сверкнув на мгновение пдо лучом месяца; а издали, когда вслушаешься в ночную тишину, начинаешь различать щнлканье соловьев в прибрежных кустах, склонившихся над широким озером, и слабые, мелодические, несколько урчащие стоны жаб на далеком болоте. Не дождавшись повторения в третий раз того особенного звука, что привлек мое внимание, я наконец улегся на своей постели.

Несколько времени спустя снова зашуршали под окном лопухи да крапива - ив комнату впрыгнул мой товарищ.

-- Ну, что? - спросил я.

-- А Бог его знает что! - пожал плечами Апроня. -- Прошел по лесу и вдоль ручья, да даром только прогулялся.

-- Ничего не видел?

-- Н-нет, сначала-то, как пошел вослед, она мне издали раза два мелькнула в глаза, а потом под лесом вдруг исчезла, словно сквозь землю провалилась... Ты слышал оклик какой-то? -- спросил Апроня.

-- Слышал, и даже дважды.

-- Ну да, два раза. Я тоже совсем явственно слышал, и где-то близко около себя; пошел было на звук, но он повторился уже в другой стороне: я туда - пусто; искал меж деревьев - ничего нет!

-- Немудрено: в лесу-то ведь темень.

-- Ну нет, не совсем: меж стволами все-таки свет пнобивается, так что можно различить, особенно белое. Но нет; говорю тебе, как сквозь землю!.. А интересно бы дознаться, что это такое?

-- Привидение, - улыбнулся я в шутку.

-- А что ж?! - подхватил Апроня. - Этот загадочеый пан Валицкий, этот "палац" в лесу, пустырь вокруг - все это такие данные, чтр какая-нибудь легенда и особенно привидпние были бы здесь очень кстати. Чу! -- перебил он свою речь: -- Слышишь?

В эту минуту Б лесу действительно послышался в третий раз гот же самый загадочный звук - и едва он замер в воздухе, как вдруг, словно бы в ответ ему, раздался в той же стороне негромкий прояжный свист.

-- Черт возьми, это решительно неспроста! - уверенно воскликнул Апроня. - В Ильянове, значит, есть свои тайны, и это меня очень утешает.

-- Почему так?

-- Стану наблюдать и добиваться сти. Все-таки развлечение, и значит, в конце концов, "траву" проведем не совсем уже скучно.

-- Помогай тебе Господи!

-- И тебе вместе со мной! - в шутку добавил Апроня, накрываясь своей простыней.

На следующий день, около полуночи, он нарочно уселся перед раскрытым окном и имел терпение продежурить таким образом часа два , коли не более, но - увы! - напрасно. Ночь была такая же ясная и тихая, а "привидение" наше не появлялось.

-- На этот раз не желает! - в шутку вздохнул мой сожитель, покидая свой обсервационный пост. Но эта неудача не помешала ему в следующую ночь повторрить свои наблюдения и даже прогуляться по лесу, однако же без всякого успеха. Это наконец ему надоело, и он оставил свою праздную затею.

5. Ильяновская лгеенда



Прошло дней восемь. Мы уже совсем успели позабыть про наш таинственный призрак, как вдруг однажды, перед обедом, входит в комнату мой сожитель с торжествующим видом.

-- Поздравляй меня1 Добился-таки! - воскликнул он, смеясь и потирая руки. - В Ильяновском фольварке существует легенда!

-- Будто?

-- Самым положительным образом.

-- И кто герой ее?

-- Ни более ни менее как сам ясновельможный пан грабя Валицкий!

-- Аг ероиня?

-- Какая-то француженка... графиня, герцогиня и чуть ли даже не сама Мария-Антуанетта.

-- Так это она-то и гуляет?

-- Она!

-- Поздравляю! Но легенду-то откуда ж ты узнал?

-- А, это совсем особая статья. Я, видишь ли, пошел было на траву взглянуть, каково-то наши косят, -- начал объяснять мне Апроня, -- а назад возвращаюсь лесом. Иду это себе, глядл -- лежит на бугорочке органис тиз Езерского костела и уплетает землянику, прямо с веточек срывает, каналья, самую крупную, спелую ягоду и - в рот! А на бугорке целый ягодник, даже алеет издали. Соблазнился я, глядючи на него, тем более что по жаре-то пить ужасно хотелось, и прилег с ним рядышком, благо человек знакомый. Мы с ним прошлым летом все на уиок хаживали в пущинские озера. Ну, разговорились за ягодой-то, серва про охоту, про то да се, а там про девчат с маладзёхнами, что ходят в лес по землянику, - ведь он тут у них большим сердцеедом почитается, - ас сего предмета, вероятно, уж по ассоциации идей, так как дело касалось женщин и леса, вспомнил я про наше привидение и рассказал ему, какая намедни штука была.

-- Ну, и что ж на это твой пан органыста?

-- Сначала как будто опешил и смутился несколько - так показалось мне, - продолжал мой сожитель, - а потом вдруг и говорит: "А что вы думаете себе, пане ротмистру! Оно и вправду привидение, фантом! И вы, говорит, нехорошо сделали, что пошли за ним вдогонку, потому, говорит, это дело рисковое и мог бы из него выйти "бардзо кепски интэрес"! -- "А что жн, спрашиваю, разве бывали примеры?" -- "Да всякого, говорит, бывало; мало ль чего на свете не случается! И вы уж лучше в другой раз не пытайтесь, а то, дали-буг, беда буднт!" -- "Стало быть, спрашиваю шутя, у вас, верно, и легенда есть?" -- "М...да, говорит, есть и легенда". -- "И, верно, с графом Валицким?" -- "М...да, есть-таки и с Валицким". -- "В чем же дело-то? Это, говорю, любопытно", -- и пристал к нему. Органыста мой сначала было помялся-помялся да и рассказал... немножко нескладно и несообразно, но в отношении местного интереса ничего себе, живет и эдак, потому какая ни ан есть, а все ж таки "легенда".

Излжив все эти обстоятельства, сожитель мой самым положительным образом обратился к предобеденной закуске.

-- Я слушаю твою легенду, - напомнил я ему о продолжении.

-- Мм... постой, брат, не до нее! - озабоченно пробурчал Апроня, пережевывая кусок копченой селедки. -- Дай сначала поесть, а потом слушай себе сколько хгчешь!

И мы уселись за свой "офицерский обед", в котором фигурировали неизменный суп из курицы и столь же неизменные битки в сметане с блинчиками на "пирожное". Этими тремя, так сказать, традиционными блюдами, как известно, испокон века ограничивается все кулинарное денщичье искусство.

Увы! Легенда "пана органыста" оказалась произведением совершенно ничтожного творчества. Все дело будто бы в том, что пан-грабя Валицкий, живучи в Париже, влюбил в себя какую-то знатную француженку, злую и ревнивую женщину, которая никак не хотела отвязаться от ветреного ловеласа. Валицкий должен был тайком удрать от нее из Парижа, но французская "вельможна пани" поскакала вслед за ним и долго странствовала по Европе, разыскивая повсюду своего неверного друга с целью привлечь опять к себе его сердце или же отомстить ему самым чувствительным образом. Многолетние старания и поиски ее были совершенно безуспешны. Едва доходил до нее слух, что фантастический граф проживает в том-то или в этом городе, она мчалась к нему, но случай всегда устраивал дело таким образом, что Валицкий, ничего не зная и не подозревая о ее преследованиях и поисках, чуть не накануне или за несколько часов до ее приезда уезжал в другой город или в другое государство - и бешеная француженка снова начинала свою неутомимую погоню. Между прочим, граф успел побывать на Востоке, в Константинополе и в Каире, где купил себе на рынке прекрасную "туркиню", или "белую арабку", пленившись ее замечательной красотой. Граф всей душой привязался к своей рабыне и, найдя, что странствия и шатания по белу свету достаточно уже ему надоели, вернулся в Литву и поселился со своей "туркиней" в тишине и уединении Ильяновского фольварка. Здесь у него "туркиня" лежала на оттоманке и играла на торбане, а пан-грабя влюбленно дремал у ее ног - и этот Магометов рай в Ильянове продолжался несколько месяцев, как вдруг, нежданно и негаданно, словно снег на голову, в ильяновское затишье нагрянула бурная француженка. Граф очень смутилвя, но, как "гоноровы и поржондны чловек", т. е. как истый galant homme, связанный с "герцогиней" воспоминаниями нежного чувства, не дерзнул отказать ей в гостеприимстве, тем более что герцогиня эта успела убедить его, будто она едет в Петербург и, случайно узнав в Гродне, что старый друг ее находится в своем поместье, так близко от ее прямого пути, решибась свернуть немного в тсорону, сделать две-три лишние мили, чтобы только взглянуть на него и этим посещением заплатить дань воспоминанию о днях любви и счастья, пережитых когда-то с ним вместе. Пан-грабя принял путешественницу, никак не подозревая, что она может таить в душе какие-либо коварные замыслы. Н
Страница 29 из 68 Следующая страница