Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 30

о путешественница их таила. Она попыталась было воскресить в душе графа старое чувство, попробовала вновь пленить и увлечь его своей красотой, но граф пребыл в непоколебимой верности своей "туркине". Герцогиня упросила его показать ей тууркиню - и граф после долгих колебаний исполнил ее желание. Француженка употребила всю свою ловкость и любезность, чтобы обворожить простодушную соперницу. К сожалению, легенда не удостоверяет с точностью, на каком языке изъяснялись между собой обе женщины. Впрочем, когдк мой Апроня предложил этот вопрос пану органысте, то находчивый парень не затруднился и на этот раз ответом: "Герцогиня ве мувила по-турецки, и туркыня не мувила по-французски, то може обы-две они мувили по-польски, а як и по-польски не мувили, то кеды ж не можно с пантомины?!" Но, как бы то ни было, женщины подружились: олна - искренно, другая - притворно, и стали ходить вместе "на шпацер до лясу". На этих прогулках сначала их сопровождали гайдуки и "панны покоевы", но француженка изменила этот порядок, сказав, что для лесных прогулок она предпочитает уеединение. Таким образом, избавясь от докучливых глаз и ушей сопровождавшеей дворни, она получила возможность прогуливаться с глсзу на глаз со своей, ничего не подозревавшей соперницей.

Быть может, графу и казалось иногда несколько странным это продолжительное пребывание мимоезжей француженки в егр соломенном палаце, но так как он прежде всего был широкий магнат и очень гостеприимный человек, да притом и большой эксцентрик, то и сказал себе: "Пусть живет, коли ей нравится, - у Валицкого-де места и хлеб хватит для батальона француженок!" И влюбленная француженка, к немалому соблазну и скандалу окрестных помещиц, проживала в Ильянове уже около месяца, ни с кем не знакомясь и не унывая насчет главной своей задачи - вернуть себе привязанность графа. Но граф не поддавался и все-таки пребывал в верности к тыркине. Видя его непреклонность, француженка решилась добиться своего, что называется, не мытьем, так катаньем. Однажды, в жаркий полдень, во время уединенной прогулки с туркиней в лесу, она предложила ей выкупаться в озере и - утопила ее. Как именно удалось ей утопить соперницу - легенда не объясняет. Граф чуть не помешался от горя, но подозревать свою гостью не мог, потому что она первая принесла ему весть о смети, прибежав домой в ужасе и в слезах, с отчаянными криками "Спасите! Спасите!" и объявила, что прекрасная туркиня, почувствовав дурноту во время купанья, упала в обморок и утонула. Дней десять подряд закидывали в озеро невод, но тела не отыскали. Француженка осталась в Ильянове утешать графа в горести, но граф был безутешен. Напрасно мечтала она, что теперь его сердце обратится к старой привязанности; напрасно расточала пред ним свои ласки, и нежность, и предупредительность, и всяческие обольщения - безутешный граф оставался верен памяти своей туркини. Тогда, убедясь в окончательной безуспешности своих исканий и беспрестанно чувствуя в глубине душм мучительные угрызения совести за смерть неповинной и доверчивой женщины, француженка однажды ночью ушла из своей комнаты, оставив в ней открытое письмо, где исповедовалась в совершенном ею преступлении и заявила, что идет теперь наказать себя за грехи подобною же смертью. На другой день в прибрежной осоке нашли ее мертвое тело и без христианского погребения закопали в лесу, где, пожалуй, еще и теперь можно отыскать следы ее одинокой могилы. Граф после этого уехал в Петербург и с тех пор очень редко уже наведывался в Ильяново, с которым соединялось у него столько тяжелых воспоминаний. Зато французская грешница и по смерти не оставила-таки в покое это место: с тех пор иногда тоскующая тень ее бродит по лесу и протяжным стоном своим оглашает окрестную пущу. Зла она никому не делает; но те, которые имели несчастье встречать ее ночью лицом к лицу, всегда кончали тем, что рано или поздно тонули в озере. "Для того и прошу пана ротмистра не следить больше за нею, бо я знаю, пан любит купаться!" Этим предостережением закончил пан органыста свой рассказ моему сожителю.

-- Как ты находишь эту легенду? - спросил меня Апроня.

-- Весьма подозрительною, - отвечал я.

-- Почему так? - изумился сожптель.

-- А потому, что она отзывается чем-то деланным, сочиненным, да притом и сочинение-то несуразное, а как будто придумана вся эта штука на скорую руку и, может быть, по вдохновению самого же пана органысты.

-- Да что же за цель, однако?

-- Кто его знает!

-- Но... ведь приведение-то мы видели!

-- Ну, видели,

-- А коль видели, так что ж оно такое?

-- Не знаю: поживем - увидим, а увидавши, может, и доведаемся, "цось оно доказуе".

* * *



Прошло два дня. Майор наш был в отсутствии, уехав по едлам службы в штаб, а за старшего остался Апроня. Вахмистр, явившись поуьру с рапортом, что в эскадроне "все обстоит благополучно", замялся на минутку и потом, крякнув себе в руку, спросил несколько таинственным и как бы неуверенныс, сомневающимся тоном:

-- Ваше благородие, ничего слышать не изволили?

-- Ничего. А что?

-- Да так-с... собаки больно разлаялись...

-- А и вправду! - заметил я. - Даже разбудили было меря, проклятые!

-- Так точно-с, - подтвердил вахмистр, - очинно беспокоились, а особливо Шарик наш.

-- Что ж за причина? - спросил мой сожитель.

-- Кто его знает! Ночные сказывали, будто ходило что-то... Они заприметили на обходе, словно бы белое что-то около фольварка по лесу бродит... и собаки все в лес швырялись.

Мы с Алроней невольно пеерглянулись.

-- Это, ваше благородие, надо быть, все та... французинка! -- помолчав и таинственно понизив голос, заметил вахмистр.

-- А ты откуда про нее знаель?

-- Денщик сказывал; потому как он слышал, когда ваше благородие за обедом рассказывать изволили...

-- Ну, так ты распорядись, чтобы ночные непременно изловили и задержали "белое", коли оно еще раз около нас станет шататься.

-- Слушаюсь, ваше благородие!

Но с тех пор "белое" не показывалось по ночам около Ильянова - и мы перестали вспоминать о нем. Между тем время шло своим чередом, и мы вполне пользовались тою жизнью, которую приносит "трава" армейскому солдату и офицеру.

6. Жизнь на траве



На другой же день по приходе эскадрона на траву стали раскосывать лошадей; это для них то же, что скинуть обувь для человека, натрудившего ноги продолжительною ходьбою. Солдаты живо устроили конюшни в отведенных сараях и тут же, около своих коней, примостили себе из кой-каких досок нары под собственные постели; над нарами подвесили дощатые полки, на которых обыкновенно помещаются ленчики с потниками и шапки, а в стены повбивали неизбежные колышки. Без этих колушек нигде и никогда не обойтись нашему солдату. После стойла для лошади колышки являются ближайшею его заботою; он набьет их в стену прежде, чем подумает устроить свою собственную постель, не говоря уже о прочем. На одном колышке повесит он мундштук с уздечкой, на другом кобуру с пистолетом, на третьем саблю, на четвертом торбу с фуражом, на пятом щетку и скребницу и т. д. У иного этих колышек над постелью вбито штук до десяти, коли не больше, - и на каждом повешена какая-нибудь принадлежность солдатского обихода. Когда наконец колышки вбиты, вещи развешаны и постели устроены, солдат начинает подумывать об украшении своего временного обиталища. Взводный вахмистр, как старший по конюшне, где помещается особо его взвод, выбирает себе, конечно, и лучшее место - обыкновенно в темном углу сарая, в том рассуждении, что, где потемнее, та прохлады больше и муха не так донимает. Затем наиболее комфортабельныые места разбирают себе унтера, находящиеся во взводе, а за ними уже рядовые, которые посмышленее да порасторопнее. Наименьшая доза удобства выпадает обыкновенно на долю "смиренных", роль которых естественным образом игают рекруты в первые месяцы по прибытии в полк, пока не пооботрутся и не освоятся со своим бытом. У старого солдата, а тем более у унтера, всегда почти есть в запасе на случай какая-нибудь кошма или старенький, вылинялый коврик, который он в подражание "господам", т. е. офицерам, непременно повесит на стену над своею постелью. Это - первый признак того, что конюшня начинает украшаться. Затем - смотришь - где-нибудь выглядывает отбитый кусочек зеркальца или кисет, сшитый из пестрых лоскутков, либо какая-нибудь картинка, случайно добытая и вырванная из "Иллюстрации" или из модного дамского журнала. Солдаты необыкновенно любят всякие подобные картинки. Какое-нибудь иллюстрированное объявление" хотя бы от чай-дого магазина, какая-нибудь пестрая бумажка от конфеты, выброшенная на улицу за окончательною ненадобность,ю непременно будут подобраны солдатом, если только он набредет на них; а раз что набрел, тг уж непременно подымет, рассмотрит, что это не просто бумажка, а картинка, и сейчас засунет ее в обшлаг шинели или за голенище, имея в виду - немедленно же по приходе на квартиру украсить ею стену над своею постелью. У одного молодого солдатика я заметил раз в сарае над его изголовьем засаленного бубнового валета, который был прилеплен к стене хлебным мякишем.

-- Зачем это у тебя? - спрашиваю его.

-- Потому, ваше благородие, картинка-с, - отыечал он, с удовольствием осклабляя свои белые зубы и любуясь на бубного валета.

Когда же я, видя такую его любовь к "картинкам", подарил ему целый номер "Иллюстрации", купленный когда-то на железной дороге, то радостям и овсторгу у моего солдатика просто и конца не было. Лучшего подарка для него, кажется, невозможно было и придумать. Он тотчас же украсил политипажами все пространство стены над своим изголовьем, не пренебрегши даже и шахматного задачей; но бубнового валета все-таки не снял - "потому, ваше благородие, все же и он картинка!". С этими "картинками" наш солдат почти никогда не расстается; если у него есть сундук, то картинки непременно украшают испьднюю сторону крышки, а нет сундука, солдат при переходе с квартиры на квартиру забирает с собою и свои ка
Страница 30 из 68 Следующая страница