Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 34

а позор во Израиле, прибааляя при этом с укоризной: а еще старозаконный! Реб Гершко при этом, как бы сознавая свое непотребство, обыкновенно вздыхал сокрушенно, поцмокивал языком, покачивал головою, почесывал в затылке и все сваливал на судьбу да на слабость здоровья, оправдываясь тем, что как же, мол, ему не пить, если он овдовел, а жена и не подумала о том, что, умирая, она оставляет на его вдовьи руки столько ребят мал мала меньше! Всему причиною, значит, неуместная смерть жены, которую он так оплакивает, так горько и чувствительно оплакивает, что только в вине и может топить свое горе. Добрые люди советовали было реб Гершуне жениться вторично, и он сам был не прочь, но соава о слабости его здоровья шла столь далеко, что ни в ближних, ни в дальних местечках решительно не находилось ни одной охотницы связать себя супружескими узами со старым и пьяным Гершкой. Понятное дело, что при такой слабости здоровья гандловые дела и гешефты Гершуны шли очень плохо. Он имел возможность только кое-как перебиватьься изо дня в день со своею детворою, но при всем этом не роптал ни на людей, ни на Бога и был человек положительно добрый, смирный и общительный, который любил и угостить, и выпить в компании "с хорошим человеком". Поэтому нет ничего мудреного, что к солнечному закату реб Гершко всегда оказывался не вяжущим лыка. Теперь он вышел к нам вполпьяна и, очевидно, только что спросонья.

-- Стакан воды, пожалуйста! И огня давай! - обратились к нему разом и майор, и Апроня.

-- Ой, васше бляхгородю, у нас такой похганый вода з речку, сшто й пить не под лицо таким бляяхгородни гасшпидам, - замахал рукою Гершко, скривив свою физиономию так, чтобы она самым наглядным образом выражала отвращение. - А взже як ви так гхочете, то у мене есть миод на ледовня, гхаросши миод, липец! То взже лепш викусшайте липцу!

-- Давай чего хочешь, только поскорее! - согласились наши жаждущие.

-- Велля! - повернувшись к двери, закричал реб Гершко.

В темном пространстве сеней как-то скромно и стыдливо показалась стройная фпгура высокой девушки, которая тщательно кутала в большой белый платок свои плечи. Реб, отдавая приказание, торопливо затараторил что-то по-еврейски, в чем мы могли разобрать только одно: "айн липцес-бутельке.."

Пока я, соскочивши с седла, подтягивал подпруги, а реб Гершко, жалуясь на жару и духоту, подносил майору зажженную спичку, на двор высыпала вся ватага его замурзанной, ободранной детворы, которая осматривала нач с равнодушным любопытством.

-- Все твои? - кивнул майор на ватагу.

-- Усше мои! - с отеческой радостью ответствовал реб. - Усше Гершки и усше Герштунятки! Богх блягхосшловил мене!

-- А та мадам - жена твоя, что ли?

-- Зжвтните, она еще не мадам, а мамзжель, - с вежливой улыбкой проговорил Геркшо. - И она зж не зжона мене, бо маво зжонка Богх узял до сшебе, а она мене цурка.

-- Твоя дочь? - с удивлением спросил Апроня.

-- Так есть, моя старсшая, сюдмнастый рок пайшел взже! И такой гхаросши еврейски девицу! Такой мондры, такой цноты, такой набозжни! -- с родительской гордостью похвалялся Гершко.

-- Что ж ты ее в девках-то держигь? Замуж бы пора уже! -- заметил майор.

Реб скривил рожу, почесал в затылке.

-- Ой вай! -- цмокнул он со вздохом. -- Каб якой гхмросший партый, ато партый такой ниеть!.. Тай она еще така млода и така глупя. "Ниеть, гховорить, татуле, я не гхочу замижь, мине и так гхаросшьо!"

-- Где ж она была у тебя прежде? Я что-то не помню ее... -- заметил майор, пыхтя из своей коротенькой птходной трубки.

Оказалось, что Велля до прошлой зимы жила и воспитывалась в Крынках (Местечко в Гродненском уезде) у своей тетки, но тетка умерла, не оставив ей ничего, кроме кое-каких пустых нарядов, -- и бедной Велле, не пожелавшей мыкаться по чужим людям в качестве "наймычки-бвтрачки", пришлось перебраться в Гродненскую пущу, на отцовское "господарство". Можно представить себе, каеова должна была показаться молодой девушке жизнь в этой лесной трущобе, на пустыре, да еще зимою, с оравой голодных и босых братишек и сестренок и с вечно пьяным, беспечным и безалаберным отцом.

Между тем пока реб Гершко распространялся о Велле и ее тетке, сама Велля успела уже наскоро накинуть на себя белое с мушками ситцевое платье, в покрое которого сказывалась претензия на современные городские моды, и вышла к нам уже без тени смущения на лице, держа в руках подносик со штопором, бутылкой и двумя стаканами.

Теперь мы могли вполне разглядеть ее.

Это была красота поразительная! Хотя Велле только пошел семнадцатый год, но на вид, как и большая часть женщин азиатского типа, она казалась гораздо старше своего возраста. Вы бы сказали, что ей, наверное, уже стукнуло двадцать один или двадцать два года. Представьте себе весеннюю розу в то майское утро, когда она, только что окончив ход своего естественного развития, вполне дозрела, распустилась роскошным махровым цветком и вся еще скромно дышит силою нетронутой свежести - такова была Велля. Стройная, крепкая, с той плавной округлостью форм и движений, которые ясно говорят вам о сдержанной внутренней силе, о внутреннем огне, затаенном до поры до времени, и служат признаком несокрушимого здоровья и громадного запаса жизненных сил, эта девушка поражала еще и очаровательною прелестью своего лица, которое носило в себе характерный отпечаток чистого еврейского типа - но типа такого, какой встречается вам в луучших образцах искусства, воспроизводящих его на полотне во всей его библейской красоте и поэзии. Жаркий и несколько смугловатый тип лица, синеватый отлив черных курчавых волос, которые, казалось, отягощали своим изобилием ее голову, характерный прогиб бровей, яркие и несколько крупные губы - все это дышало силой и страстью; но огонь баядерки, горевший в ее глзаах, умерялся тенью длинных и скромно опущенных ресниц. Художник не нашел бы для себя лучшего типа, если бы вздумал писать библейскую Юдифь с отсеченной головой Олоферна. Велля, как бы нк замечая, что столько глаз любуются на нее с нескрываемым изумлением и восторгом, скромно потупив взор, показывала вид, что она исключительно занята своим делом, и тщательно сбивала штопором сургуч с засмоленной бутылки. Ясный взор ее мимолетно поднялся и сверкнул на нас на одно лишь мгновение в ту минуту, когда, наполнив холодным медом стаканы, она поднесла их желавшим напиться. Но что это был за взгляд и что за очарование в нем светилось!

Бутылка была распита менее чем в минуту. Но тут случилось маленькое и непредвденное затруднение. Оказалось, что никто из нас не догадался захватить с собою денег; да оно и понято: на что брать с собою деньги, выезжая из дому просто себе прогуляться на какие-нибудь полтора-два часа времени?

-- Сколько тебе следует, Гершко?

-- Два злоты за бутелькя, - с почтительным поклоном ответил еврей.

Мы объяснили ему наше затруднение.

-- Ну, то ниц не шкодзе! (не беда!) - предупредительно замахал он рукою. -- Ниц не шкодзе, васше бляхгородю! Мы зже вас зжнаем! А як вам мой миодек пришелся до густу (по вкусу), то у мене завше (всегда) мозжно накипать скольке бутелькев. Когхдав и только сгхочете, то моя Велле будзить носить до вас на фольварок! И позёмку з лясу, и гржибы з лясу (землянику и грибы из лесу) так само зж мозжна носиц!

-- Ну, втт и прекрасно! -- подхватили чуть не все мы хором. -- Пускай и меду, и поземки, и грибов, и всего пускай носит! Да побольше! Да почаще! Да присылай ее поскорее!

-- Присылай сегодня же деньги получить! -- крикнуб в заключение Апроня. -- И мы, сопровождаемые многочисленными поклонами реб Гершки, весело тронулись далее.

Тень зеленого, густого леса, навевая тихую прохладу, видимо, освежила и оживила нашу компанию.

-- Боже мой! И это -- родная дочка пьяного, заскленного Гершки! - воскликнул Апроня.

-- Просто оскор-рбительно! - сплюнул в сторону юнкер Ножин.

-- Н-да! Редкостная красота! - раздумчиво согласился майор, посасывая трубочку. -- И черт их знает, подумаешь, как это у них родятся такие в подобных условиях жизни, а главное, как они могут развиваться в этакую прелесть!.. Ведь, поди-ка, кроме "щилётке" да "цибульке" и не ест ничего, а вся так и пыдет здоровьрм!

-- Ух, этакую женщину да в Петербург бы!.. -- не без азарта воскликнул юнкер, даже зажмурив глаза от увлечения. -- Показать бы ее только в театре да на гулянье, так ведь и брильянты, и бельэтажи, и рысаки, и тысячи -- все к ее ногам полетело бы! Концессии раздавать бы стала!

-- Н-да! -- все так же раздумчиво заметил майор. -- А здесь вот и замуж ее никто не берет, потому -- бедна! "Гроши не мае!" Так и завянет!

-- Ну, по-моему, уж пусть лучше вянет, -- высказался Апроня, -- чем выйти за какого-нибудь грязного Шмульку в лапсердаке да наплодить с ним дюжину всяких шмуляток. Завянуть в глуши -- это все же как-то поэтичнее!

-- Просто оскор-рбительно! -- энергически и досадливо повторял наш юнкер.

Велля стала иногда показываться у нас на фольварке, принося каждый раз то грибов, то ягод, причем товар ее оплачивался щедрой рукою. Эта щедрая плата, вероятно, и служила причиною ее довольно частых посещений. За какой-нибудь кувшин земляоики, вся цена которому десять грошей, ни один из нас, бывало, не скупился боосить лишний рубль, чтобы получить в благодарность застенчиво-радостную, прекрасную улыбку, -- тем более чио все мы очень хорошо знали, до какой степени дорог каждый грош этой бедной девушке и ее босоногому семейству. Она являлась всегда по утрам, около того времени, как мы кончали наш завтрак, и скромно и терпеливо оставалась дожидаться нас на дворе около крылечка. Сколько раз, бывало, просили ее войти в комнаты отдохнуть, закусить -- Велля всегда очень деликатно отнекивалась. Не отказывалась она только от стакана чаю, когда ей предлагали его, но и то вфпивала этот стакан на крылечкн, не переступая нашего порога. В этой девушке в особенности было замечательно, что она являлась к нам всегда в чистеньком миткалевом или ситце
Страница 34 из 68 Следующая страница