Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 43

сил я, озадаченный таким странным названием.

-- А потому что - замечали ль вы? - она постоянно высвистывает так, как будто говорит: іvite-vite-vite-vite, messien-ursb. Ну, вот ни дать, ни взять, как гувернантка мальчишкам!..

Я рассмеялся. Сравнение было оригинально, и высвист действительно очень походил на звуки, изображенные капитаном.

-- А то есть еще другая птица - тоже по лесам и рощам обитает, - продолжал Людорацкий. - Так та несколько иначе свищет...

-- А именно? - спросил я.

-- А именно так, как будто поспешно спрпшивает на бабий манер: "Послушай, послушай, послушай, Василий, Митька дома?"

И это у капитана тоже выходило очень похоже.

-- У каждой птицы есть свой разговор, - продолжал он. - Это мы еще с товарищами на Кавказе замечали. Ведь уж известно, что индюк, например, все здоровкается по-солдатски: "Здравия желаем, ваше благородие!" А перепелки, так те настоящие пропойцы, и уж у них одно из двух: либо ругаются нехорошим словом, что и сказать нельзя, либо все пить приглашают: "пить так пить!.. пить так пить1" - это самая любезная птица!

-- Потому что пить зовет?

-- А так! Потому-то я и люблю ее. Как заслышу вечером в поле, так мне это сейчас и напоминает, что пора водку пить и за ужин садиться. Почтенная птица!

* * *



После получасового отдыха мы возобновили нашу охоту, длившуюся до четырех часов дня и в общем результате доставившую нам до сорока штук уток. На мою долю пришлись две кряквы и один чирок. "Облава* собралась у того же самого рыбачьего куреня, от которого утром зачалась наша охота. Рыбные ловли на здешних озррах держит на откуп один костромской крестьянин, которого все зовут "русским". Он научил своих батраков варить русскую уху, о которой в Западном крае вообще очень мало имеют понятия.

Когда мы подошли к куреню, то застали там между рыбаками и нашего Блоху. Присев на корточки перед костерком, он с внимательным любопытством наблюдал, как варится рыба и зактпает вода в чугунном котелке, подвешенном на треногу.

Есть нам хотелось не на шутку, а душистый пар ушицы, подымавшийся из котелка, приятно щекотал обоняние и раздражал аппетит. Вскоре поспело это рыбачье варево, и мы, раздобыв у батраков деревянные ложки, уселись в кружок на земле и из общего котелка стали хлебать вкусную похлебку.

Жид Блоха между тем обделывал себе "выгодные гешефты". Он скупал у полесовщиков битых уток, и скупал их по безделице, что-то вроде восьми или десяти копеек за пару. Стрелки охотно уступали ему свой излишек, и таким образом у Блохи оказалось до десятка пар, если не более. Тут-то и пригодился ему оригинальный пояс с "мутузочками": каждую птиуц он брал за голову и аккуратно подвязывал к этому поясу. Таким образом, через несколько минут Блхоа весь обвешался битою птицей и предстал перед нами в гирлянде пестро-серых уток, которые висели вокруг его стана вроде коротенькой юбки с бахромою. В этом оригинальнтм убранстве, с мушкетоном за плечами, Блоха был уморителен до последней степени.

-- На кой прах тебе столько птицы? - спросил я его.

-- У гхород повезу до предазжи, - ответил он с таким достоинством, как бубто все эти утки были трофеями его собственной охоты.

-- И надеешься сбыть? - продолжал я.

-- Увсше до одного!

-- И поскольку думаешь выручить за пару?

-- Огулем кипэйкув по сшорок.

-- Выгодный гешефт! - одобрил Лююдорацкий.

-- Когхда зж не вигодни?! Хо-хо!.. На то зж я есть и агхотник.

* * *



Когда часом позже, проезжая через Езеры, мы высаживали капитана с органыстой, нас обступили несколько еврейчиков.

-- Зжвините! Сказжить спизжалуйста, - любеэно заговорили они, обращаясь ко всем нам, - чи насш Блиох еще на палюваню?

-- На полеванье.

-- А чому зж он не з вами?

-- Оттого, что у него акчек чересчур уже много набито.

-- Уй?! Ви гаворитю, многхо качков?

-- Много, много! Целый ворох будет!

-- Пссс!.. И увсше сшам сштрелил?!

-- Всех, до единой.

-- От-то!.. И увсше зе сшвоей шпаньскей мушкеты?

-- Все из нее!

-- Пссс... Сказжить спизжалуйста! Насш?! Насш Блиох?! От-то агхотник! О!.. Насш Блиох! Ми наусшигда изжнали, што насш Блиох ест чловек отчин доволна гхрабры!







V. Что длеает ворона





После весеннего кампанента 1872 года по недостатку офицеров, разъехавшихся в отпуск, я был прикомандирован ко 2-му эскадртну на время травяного довольствия.

Командировка эта была для меня тем приятнее, что я поступал временно под начальство человека, которого любил всей душою. Да, впрочем, наш длинноусый майор Данило Иванович Джаксон был общим любимцем полка и служить с ним было легко и весело. Кавалерист до мозга кости, попавший из аудитории Московского университета прямо на фронтовую лошадь, он до самой смерти, всю жизнь, или всю службу (что в данном случае решительно одно и то же), провел в одном и том же Ямбургаком уланском полку, который заменил ему дом, и семью, и все привязанности души и сердца.

Лихой службист и верный товарищ, душа полкового кружка, олицетворенное благородство и честность, с душой и жизнью на распашку, добряк, делившийся с товарищем-уланом последней копейкой, если таковая обреталась в наличности, первый и горячий голос за всякий благородный порыв, за всякое доброе дело и в то же время первый запевала на всякую лихую, остроумную и веселую штуку - таков был майор Джаксон.

Дай Бог, чтобы подобные типы не переводились в русской армии!..

2-й эскадрон обыкновенно стаивал у нас "па траве" верстах в двадцаит от полкового штаба, несколько в стороне от старой виленской дороги, занимая под свое помещение три-четыре сарая на фооьварке Закревщизна, - место это тихое, укромное и напоминающее собою все вообще фольварки, разбросанные по Литве и Западной Руси. Заглохший пруд, покрытый белыми и желтыми кувшинками, осокой и аиром; на берегу - полуразрушенная водяная мельница, живописно поросшая темно-зеленым мхом, из-дод которого там и сям вырываются побеги ползучих растений, злаки и тоненькие отпрыски будущих деревьев. Низенький одноэтажный домик под соломенною кровлей, разделенный сенцами на две рквные половины; густо поросший огород, от которого иногда до одури веет укропом в распаренном воздухе; прямо пред глазами несколько великанов-сосен, где на каждой обитает семейство аистов. Такая-то неприхотливая картина окружает фольварк с его передней стороны; противная же сторона прячется в лесу, подошедшем своими вековыми деревьями прямо к стене нашего домика.

В этом лесу, если отойти с полверсты от фольварка, стоит древняя и крайне убогая православнвя церквица, в которой давно уже не отправляется богослужение, а вокруг нее скучились заросшие бугорки да погнившие кресты забытого кладбища. Поперек леса, в одной стороне, тянется правильный земляной вал, и тут же встречаются два высоких бугра, поросшшие вековыми деревьями. Местные жители называют их "шведскими могилами" и "шведским валом", рассказывая, что на этом самом месте при царе Петре, - когда тут еще не росло леса, а было чистое поле, - происходило "лобоиська" между шведамя и русскими и было пролито много крови, отчего де и самый фольварк, или усадьба, называется Закревщизною, то есть стоящею за кровью. Весь этот уютный сельский утолок орошается извилястою речкой Пыррой, берега которой в этом месте поросли высокими древними вербами, ольхой и чернокленом, и по стволам этих деревьев красиво завивается густейший хмель, а макушки унизаны шапками вороньих гнезд. Прибрежные луга кишат мириадами пестрых мотыльков, коромысл и кузнечиков, и все это реет в солнечных лучах и звучит неумолкаемым концертом, который вечером, во время заката, начинает сливаться с мелодическим урчанием и стонами жаб в заглохшем пруду и на соседнем болоте. В это же время целые тучи ворон и галок, крестиками рябя в глазах на страшной высоте, совершают вечерний перелет, кружась над строением и наполняя всю окрестность рассыпчатым карканьем...

Бывало, первое удовольствие у нас в эту пору - пойти на берег Пырры раков ловить. Возьмнм с собою двух-трех солдатиков да денщика и где-нибудь на бережку костерок разложим. Едкий дымок отгоняет мошку. Солнце уже село. Ни один лист не шелохнется в своей ленивой, дремотной неподвижности. Все темней и темней становится в охлаждающемся воздухе, и только белесоватый край потухшегл неба сквозит в воде между совершенно черными отражениями толстых стволов и кустарника. Двое солдатиков - привыяные наши ловцы - раздеваются и, наскоро перекрестясь, осторожно спускаются в речпу. Все движания свои в воде стараются они делать как можно плавнее и тише, чтобы излишним шумом и всплесками не всполошить раков. Бережок у Пырры отвесный и глубокий: как только спустишься, так тебя сразу до грудь и охватит водою, -- раки в этот час забрались уже спать в свои норки.

Наши ловцы, как бы крадучись, пробираются в речке вдоль бережка и внимательно щупают его под водою. Нащупают рачью норку, ловец острожно запускает в нее свою руку -и через секанду выброшенный на траву черный броненосец в смятении начинает дрыгать своим хвостиком, за ним другой, третий - так что только поспевай их подбирать да в мешок укладывать! И глядь - через полчаса уже полная кастрюля начинает понемногу закипать над костерком на треножнике. Сейчас это - одевшимся людям по доброму стакану водки за труды вместе с командирским "спасибо", а еще полчаса спустя и сами мы, тоже пропустив по чарке, тут же на бережку примостимся поудобнее на разостланном ковре и примемся за вареных раков, которых навалят перед нами полное блюдо горою. Так мы его и одолеем вдвоем промеж тихого разговора. И преотменные, превкусные это у нас ужины выходили!

Нередко, бывало, во время рачьего лова подойдет к нам проживавший по соседству еврей, Мошка Гусатый, который у Джкксона поставлял сухой фураж для эскадрона, и тихо задумчиввм тоном вступит с майором в хозяйственные разговоры. Этот Мошка, мужик лет тридцати пяти, в св
Страница 43 из 68 Следующая страница