Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 50

и отворачиваются при встрече с "пршеклентым москалем". Кроме того, Юзио оказался неоценимым человеком и до части знакомства с условиями жизни в городе: где что достать, где выгоднее купить, у кого дешевле взять мебель напрокат, кого поостеречься как шулера и пройдоху, где удобнее нанять квартиру сухую, теплую, недорогую, - все это он знал в совершенстве и так любезно предлагал каждый раз свои бескорыстные услуги, что вскоре вполне расположил к себе сердца молодых офицеров. Все это делалось с известным тактом - Боже избави, чтобы кто мог подумать, будто Юзио факторствует! Нет, он лишь из распоьожения, из любезности, из желания оказать прительскую услугу! Притом же надо сказать, что и самолюбию бедного полячка, отринутого своими "компатриотами", дьставляло немалое утешение и даже гордость то обстоятельство, что он знается с офицерами, - "с кабалерией, муй пане!" - что его постоянно встречают с ними на улице, в трактире, на гулянье. Юзио как будто вырос на несколько вершков в своих собственных глазах, и - казалось ему - будто точно так жк он вырос и в глазах посторонних. Так были проложены им первые шаги к новому полржению в жизни, которое долженствовало дать ему наконец какую-нибудь точку опоры, какую ни на есть почву под ногами. Служил у нас в ту пору некто Черемисов, разжалованный из гвардии штабс-ротмистров в солдаты с переводом в наш полк за дуэль, наделавшую в свое время немало шуму в Петербурге. К нам же в полк был он впоследствии произведен и в офицеры. Это было детски яснле, добрейшее из добрейших и вместе с тем безалабернейшее из безалабернейших существо, какое только доводилось мре встречать когда-либо в мире. Идеальная честность, незлобивость голубиная и крайне простосердечная доверчивость к людям. Для Черемисова всякий встречный-поперечный, особенно же при случае выпивший с ним, безразлично был "хороший человек", а хорошие человеки, судя по дальнейшим степеням их симпатичнлсти, делились у него на "прекраснейшего человека", "первый сор тчеловека" и "душа-человека". Надо было учинить нечто очень гадкое, чтобы Черемисов решился сказать: "Да, ошибся, брат, ошибся... дрянь-человек, выходит!" С одной стороны, подобныее качества, с другой - "все нипочем, все трын-трава ,все спустя рукава, вали через пень колоду, авось да небось, день мой - век мой, последняя копейка ребром, для милого и даже для немилого дружка - сережка из ушка, последняя рубашка в дележ" - из таковых-то свойств и особенностей слагался характер Черемисова. Добрый малый был богат и тароват, а потому без пути соррл своими деньгами и писал нм себя жидам векселя да расписки в пятьсот рублей за сто. Есть у него деньги - иди к нему ввякий и бери взаймы, хоть без отдаич, потому тчо он не напомнит, а не напомнит потому, что сам на другой же день позабудет, кому и сколько выдано; нет у него денег - он сам займет, и тоже без отдачи, коли не напомнить, потому что точно так же позабудет, у кого взял и сколько. Записных книжек, памятных листков и счетов - ничего подобного у негоо никогда и в заводе не было.

Состоял при нем дядька и пестун из бывших крепостных двтровых, по имени Нестор. Вечно небритая рожа с жучьими глазами и черными усищами, косая сажень в плечах, красная рубаха, вид атамана волжской разбойничьей шайки, а вдобавок ко всему нередко загул и непробундое пьянство, причем на счет барина или, как Нестор называл иногда, "барского дитяти" забирались во всех погребках и лавках вина, водки и закуски - таков был этот достойный дядька и дестун. Загуляет Нестор, отлучится на сутки, на другие - и наш Черемисов сидит, как дмтя малое, беспомощное, без чаю, без свечей, без свежей сорочки, не зная, как и к чему приложить руки, пока не кончится Несторов загул. Совкршенно под стать этому пестуну как-то сами собою подобрались у Черемисова и кучер, и конюх, и разухабистая телега с росписною дугой и персидским ковром на сиденье, и бешеная тройка саврасых с породистым рысистым коренником и в крендель вьющимися пристяжными, в наборчатой русской сбруе, с колокольчиками и бубенчиками. И вот к этому-то непутевому Черемисову примазался под крыло бедный Юзио.

Первым делом он произвел Черемисова в князья.

-- Але ж вешь то, коханы, - внушительно говорил он при всяком удобном случае каждому жиду-фактору, каждому торговцу, трактирщику, извозчику, заимодавцу, - вешь то, же мешкам тераз зе ксенжем Черемисовым? О! То вельки магнат москевьски! Досконалем! И таки пенензны, як тень Ротшильд! (Но ты знаешь ли, любезный, что я живу теперь вместе с князем Черемисовым? О! Это большой московский магнат! Верно! И богат, как Ротшильд!)

Князь да князь - так и пошел Черемисов за князя, так и прослыл в целом округе, потом по целому краю. И все это помимо его воли и ведома учинил один пан Юзио. Кончилось тем, что и сам Черемисов привык наконец к этой кличке.

Нанял Юзио для Черемисова помещение на Купеческой улице, в заезжем доме, который у жидов слыл под именем "Казанскаво гасштиницу", и запял Черемисов под себя весь этот одноэтажный дом, где имелось всего лишь пять комнат для приезжающих, с конюшнями, сараями и садом. Как-то само собою, незаметно и вполне естественно устроилось так, что Юзио поместился тут же. Катаются они с "князем" во весь дух на бешеной тройке, причем Юзио с серьезным видом любителя-знатока отыгрывает вожжею левую пристяжную; ходят они вместе в трактир обедтаь, причем, конечно, и обед Юзио записывается в "общий счет" на имя "князя"; ходят вместе гулять на музыку, причем Юзио все так же галантен и любезно-иредупредителен со всеми офицерами; ходят вместе в театр, где Юзио красуется, конечно, в ложе "князя". Все, бывало, только и слышат от него: "мы с князем", "у нас с князем", "наш милый князь", "князь был со мною там-то", "мы с князем купили себе то-то, сделали то-то" - словом, отношения установились такие, что ни Черемисова без Юзио, ни Юзио без Череми-сова даже и представить себе нельзя было. Приоделся Юзио мало-помалу и приобулся; и цепочка к часам, и запонки золотые у него появились, и тросточка с серебряным набалдашником и, наконец, для пущей важности завел он себе даже форменную дворянскую фуражку с красным околышем. Все эти "багатнльки" были, конечно, подарками "милого князя". Юзио занял у Черемисова положение приятеля-мажордома; завел во всем его обиходе некоторый порядок, взял на себя ведение расходных счетов, расплачивался в трактире и в лавках за покупки, вел переговоры с заимодавцами, с портными, сапожником, прачкой и т.п. Все это, конечно, крайне не нравилось Нестору и прочим челядинцам.

-- Вишь ты, учетчик какой еще объявился! Погоди ж ты! -

злобно ворчали они себе под нос.

А Юзио и в ус не дует, тем более что сошелся с Черемисовым даже на "ты", что, впрочем, было вообще нетрудно.

-- Я же ж только твои иртеоесы оберегаю... Мне все равно, деньги не мои, но мне тебя же жалко, - убедительно доказывал он своему патрону - доказывал совершенно правильно, потому что бесшабашных трат у Черемисова действительно стало несравненно меньше против прежнего. Если и случалось Юзио чем-нибудь попользоваться лично для себя, то он был настолько добросовестен, что всегда просил или предупреждал об этом приятеля: мне, дескать, нужно свежие перчатки или новый галстук купить; можно пока призанять у тебя? Отказа, конечно, никогда не было.

Придут к Черемисову товарищи в гости -- Юзио хлопочет составить партию в вист, угощает сигарами, пуншем, откупоривает бутылки, подливает в стаканы; наблюдает насчет завтрака или ужина, чтобы все было подано в порядке, и в то же время занимает гостей, разыскивает польские и иные анекдоты, немножко сплетничает, конечно, насчет разных интересных пани и их благоверных, "деклямует" Мицкевича, поет чувствительные романсы или бренчит на разбитом фортепиано какую-нибудь махуречку. Когда недостает четвертого партнера, присаживается к карточному столу, разумеется, не кто иной, как тот же Юзио и играет с "апломбом", с приятностью, "як се подоба пожонднему чловеку". Проиграет малую толику, сейчас же: "Cher prince, prete moi quelque roubles! Будь такой ласковый, заплати пока за меня, пожалуйста, потом сшчтемся". А выиграет Юзио - деньги, конечно, прикарманит, потлму что это уж такое его счастье -- "фортуна, муй пане".

И вот, таким образом, стали заводиться кое-когда у Юзио и "свои собственные" карманные деньжишки. Тогда Юзио отправляется обыкновенно в кондитерскую Аданки, играет с мелкими чиновниками на бильярде, а кого можно, то даже и угощает перед буфетом коньяком, что умеет проделывать иногда и не без покровительственного тона, и тут же на виду у всех - непременно на виду - расплачивается наличными "своими собственными" деньгами - дескать, не дамайте, что у меня нет их!

-- Мой друг, князь Черемисов... - обыкновенно начинает он тут по какому-нибудь поводу рассказывать чиновникам. - Ah, a propos! Вы знаете, что сделал недавно мой друг Черемисов?.. Charmant garcon! Ah, comme je l'aime!.. Но только я ему говорю:

"Послушай, милый князь, ты ж понимаешь, ты знаешь, как мы все тебя любим и уважаем..." - и т.д. в подобном же роде.

Чиновники пьют за счет Юзио коньяк, слушают его рассказы и, видя его постоянно "с князем", убеждаются, что он действительно друг его, а это уже, так сказать, "позирует" нашего Юзио, дает ему кое-где некоторый вес, даже некоторый блеск на него налагает.

-- Вы знаете пана Юзефа такого-то? - спрашивает, например, кто-либо.

-- Нет, не знаю. Кто это - пан Юзеф?

-- А это друг князя Черемисова.

-- А! Вот как!

-- Да-а! Как же, они друзья неразлучные.

С течением времени у Юзио перед посторонними, то есть вне офицерского кружка, явилось и в тоне, и в выражении лица, и в самой походке даже нечто самостояткльное, исполненное некоего достоинства и значительности. Вот что значит создать себе положение "княжеского друга"! С этим вместе изменился и взгляд весьма многих "родаков" и "компатриотов" на Юзио - он перестал уже быть отверженцем, и перед ним снова растворились двери некотьрых польских домов, еще недавно закрытые для него столь презрительно.
Страница 50 из 68 Следующая страница